— Когда-нибудь ты поймешь, что любовь — это не обладание! — отрезала Сарай. — Это не подчинение кого-то своей воле и своему мировоззрению. Это… — Она сглотнула, вспомнив свою первую неделю работы с Кадрой. — Это когда ты не согласен с человеком, но пытаешься найти путь вперед, потому что тебе он небезразличен. Это понимание… даже если бы я никогда не поступила так, как он в башне Сидран.

По ту сторону стены она услышала резкий вдох.

— Ты жалкая, — выплюнула Цисура.

— А ты четыре года мне лгала, сука! — Сарай прижалась лицом к прутьям и понизила голос, чтобы Кадра её не услышал. — Я всё помню. Я видела тебя в конце. Я видела, как ты убежала. Ты все это время ненавидела Кадру, но оставила меня умирать точно так же, как он. — Цисура бледнела с каждым яростным словом. — Он и волоска на моей голове не тронул, а ты? — Она коснулась ран на лбу. — Ты совершила почти всё то насилие, что выпало на мою долю.

Цисура отвела взгляд.

— Ты ошибаешься…

— Если ты хоть немного меня ценила, найди Анека и передай им это. — Сарай просунула красный платок Кассанданы между прутьями. — Ты должна мне хотя бы это.

— Только если ты поклянешься, что не погубишь свою жизнь ради него.

— Я не собираюсь умирать.

Цисура открыла рот, но сжала губы и вихрем вылетела из тюрьмы.

— Сделай, как она просит, — голос Кадры, казалось, стал еще хуже за те несколько минут, что прошли. — Не рискуй собой ради меня.

— Раздаешь приказы даже в тюрьме. — Она попыталась пошутить, и в ответ раздался его хриплый смешок.

Я не позволю им больше ломать нас. Если Кассандана поможет, у них есть шанс выжить. Это был лишь тонкий луч надежды, но ведь она — та самая девушка из башни Сидран. Она цеплялась и за меньшее.

Устроившись у стены, общей с Кадрой, она не сводила глаз с дрожащего огарка свечи. И стала ждать рассвета.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Это было прекрасное утро для смерти.

Эдессцы заполонили площадь Эквитас под безоблачным небом, проснувшись от ужасающего объявления: один из их Тетрархов убил другого и предстанет перед судом по обвинению в государственной измене. В довершение к коварному заговору со щитами «скутум», этого было достаточно, чтобы вызвать повсеместную панику.

Закованная в кандалы в тюремной повозке у здания Эквитас, Сарай слушала неистовство толпы за окнами, с мрачным удовлетворением отмечая, что большинство людей, кажется, чувствуют: за этим делом скрывается нечто большее, чем им сказали. Она убедилась, что её иллюзия держится крепко. Только Туллус видел её шрамы прошлой ночью, и ей было нужно, чтобы пока так оно и оставалось.

Раздался звучный гул рога. Стражники Элиуса в ливреях цвета слоновой кости вытащили её из повозки, грубо вталкивая через вход для заключенных. Она сохраняла бесстрастное выражение лица, молясь, чтобы Кадра тоже был здесь. Его вывели из камеры по меньшей мере за час до неё, и она боялась даже представить, что они могли сделать с ним за это время. Убить, возможно, с целью проведения постановочного посмертного суда… Прекрати, приказала она себе. Аэлиус не упустил бы шанса похвастаться победой над ним публично.

Эта мысль принесла мало утешения.

Она не поднимала глаз, пока они не достигли дверей, ведущих на арену. Подняв голову, она с облегчением выдохнула при виде потрёпанных черно-золотых одежд мужчины перед ней. Глубокие порезы уродовали широкую спину Кадры, но всё, что имело значение — он был жив.

Двустворчатые двери в Эквитас распахнулись, открыв ей вид на хаос: люди бежали к любому свободному месту, чтобы стать свидетелями суда века. Никогда прежде Тетрархия не раскалывалась изнутри. Она сглотнула. Через час или меньше всё будет кончено. Кого люди будут прославлять как победителя? Чьи трупы будут усеивать арену Эквитаса?

— Введите обвиняемых, — провозгласил Аэлиус.

Пришло время.

Она поняла, что что-то не так, в ту же секунду, как Кадра двинулся. Его голова безвольно упала на грудь; стражники, которых она считала просто удерживающими его, на самом деле волокли его.

Она едва слышала шум толпы, когда её и Кадру заставили опуститься на колени в центре арены. Она издала прерывистый вздох, когда наконец увидела его лицо.

Они превратили его в кровавое месиво.

Судя по тому, как он сгорбился, опираясь на землю, остальным частям его тела досталось не меньше.

Призыв, осознала она с ужасом. Если кто-то и мог совершить его, так это Кадра. Поэтому они ослабили его.

На возвышении Аэлиус излучал удовлетворение. Кассандана была на грани обморока. Анек положил руку на плечо своего Тетрарха, встречаясь с взглядом Сарай с осторожной бесстрастностью. Сердце её упало. Неужели Цисура оказалась настолько злопамятной, что не передала платок?