— В самом деле. Особенно учитывая, как широко известно, что я завсегдатай этого базара, — сухо ответил Кадра.

Сарай подавила смешок.

— Буду краток, — холодно сказал Аэлиус. — Я хотел бы попросить вашего присутствия сегодня вечером в башне Сидран.

— С какой целью?

— Ужин. Несколько глав Гильдий и знатных господ жаждут познакомиться с самой яркой звездой судебной системы Эдессы.

Ухмылка Кадры показала, что он думает об этом, но он пожал плечами. — Я буду. Что-то еще?

— Сразу к делу. — Глаза Аэлиуса, казалось, потемнели. — Постарайтесь не опоздать.

Тетрарх вскочил на коня и ускакал, подняв облако пыли. Его спутник проводил его фигуру взглядом, пока та не растворилась вдали, а затем повернулся к юдексу Кадре, и глаза его стали ледяными.

— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — потребовал он.

— Мне предстоит выслушать еще двенадцать судебных процессов.

— И достаточно вина, чтобы ты был пьян в стельку на всех двенадцати. — Губы мужчины утончились. — Вчерашние нападения в квартале Аэлиуса. Это был ты?

— Если им не хватает нескольких конечностей, то да.

Нападения? Конечности? Сарай съёжилась за столбом ограды. Люди, покидавшие рынок, смотрели на неё с осуждением.

— Разве я не предупреждал тебя прекратить охоту на его людей? — возмутился спутник Аэлиуса.

— Тогда им не следовало клеймить детей.

— Тот последний! Он останется изуродованным на всю жизнь!

— Надеюсь. Я прижимал клеймо к его лицу не меньше четверти часа.

— Ты… — Мужчина поднял руку, и она увидела, как Кадра замер, ожидая удара. Стиснув зубы, мужчина круто развернулся и сплюнул на землю.

— Отлично, отец. — В этом слове сквозило море издевки. — В конце концов, мы на публике.

Она поморщилась.

— Как ты думаешь, зачем Аэлиус пригласил тебя сегодня? Я предупреждал, что охота на его людей навлечёт на тебя беду. Идя туда сегодня вечером, будь готов к смерти.

— При свидетельстве нескольких гильдмастеров и вельмож. И, конечно, твоём. Скажи, что ты сделаешь, когда Аэлиус вонзит в меня клинок? Будешь ползать у него в ногах? Или у тебя наконец отрастёт позвоночник? — Кадра говорил так, будто ему было совершенно всё равно.

Челюсть его отца заметно сжалась.

— Ты считаешь, что кровопролитие, которое ты учиняешь, — это «отрастить позвоночник»? А как насчет людей, которые видят это, детей, которые вырастут, полагая, что подражать твоему насилию — правильно? Ты лишь сеешь боль и насилие, ты развращаешь их всех.

— Возможно. — Кадра пожал плечами. — Разве у тебя нет обязанностей, требующих внимания?

— Ты…

Сарай не смогла удержаться. — Мне интересно, — вмешалась она, выглядывая из-за забора. — Разве правильно баловать ребёнка и уверять его, что весь мир у его ног, только для того, чтобы позже реальность столкнула его в пучину отчаяния? Не было бы добрее с самого начала вооружить их инструментами для ориентации в реальности, даже если это означает открыть им глаза на её мрачность?

Кадра резко обернулся.

— Это ещё кто? — его отец ткнул в её сторону пальцем.

Она запнулась под взглядом Кадры. У него были самые острые глаза, которые она когда-либо видела. — Простите, я не хотела грубить.

— Как вообще принято обращаться с высшим обществом? Она нырнула на землю, распростёршись ниц.

— Чужачка. — Отец Кадры вздохнул. С досадным звуком он вскочил в седло и ускакал прочь.

— Теперь можешь встать, — сообщил ей Кадра.

Она поднялась на ноги, поморщившись от грязи на подоле и коленях своих брюк.

Взгляд Кадры сузился.

— Ты ела? — спросил он отрывисто.

— Честно говоря, довольно давно.

— Дай мне руки. — Когда она в нерешительности замерла, он сам взял их. Выудив из кармана несколько ауреев, он вложил их ей в ладонь и сжал её пальцы. — Возьми…

— Я воздаю тебе благодарность, но я не могу принять это. — Она попыталась вернуть ему монеты. — Если уж вы настаиваете на милосердии, пары денариев будет достаточно.

— Ты погубишь себя, если продолжишь в том же духе, — отрезал он.

Она выпрямилась во весь рост, оскорблённая, и он, похоже, слегка опешил. — Я знаю, как выгляжу, но это лишь потому, что я только что прибыла, и путь был тяжёлым. Я не совсем без гроша.

— Откуда?

— С севера.

Его брови поползли вверх. — Это сложный путь для ребёнка, чтобы проделать его в одиночку.

— Мне четырнадцать, — возмущённо заявила она.

— Почему здесь?

— Академия. — Она просияла. — Я собираюсь сдавать вступительные экзамены.

— Хм. Это будет непросто, — предупредил он. — Они не добры к стипендиатам. Или северянам.

— Я знаю, но мне больше не на что надеяться.

Он замолчал. — Ты не звучишь испуганной.