На расстоянии всего в ладонь его бездонные глаза вблизи казались ещё более поглощающими, но привычная жестокость, вечно обитавшая в них, исчезла, уступив место чистому, неприкрытому голоду. С напряжёнными висками он смотрел на неё сверху вниз, и она до боли хотела сократить это расстояние, сделать шаг навстречу бездне.

Её дыхание перехватило.

— После того как умер Хельвус.

— В тот день, когда я стал хавидским садистом.

— У меня были претензии к тому, как ты это сделал. Но не к тому, почему. А теперь… я даже не могу заставить себя ненавидеть первое.

— Почему?

Сарай облизнула пересохшие губы. Ответ, который он искал, вертелся у неё на языке, и она бы произнесла его, если бы не мрачное выражение его лица. В нём читался голод, но он был крепко заперт за воротами, которые Кадра, казалось, не собирался открывать.

— Ты знаешь почему, — тихо сказала она. — Ты знаешь меня.

— Я знаю. — В этих словах прозвучала странная безысходность. — С той самой секунды, когда ты посмотрела на меня на Обряде облачения.

Она судорожно вздохнула. — Мне пора наверх, — произнесла она спустя мгновение.

— Останься. — Это не было требованием. Он просунул руку под её волосы. Приподняв её голову, он надавил большим пальцем на узел напряжения на её шее, массируя его медленным, успокаивающим движением.

Яростная нежность поднялась в ней выше, чем тоска. — Подкупаешь Просителя, Кадра?

С забавным взглядом он принялся разминать её плечо, и она признала своё поражение.

— Пожалуй, я могу, — пробормотала она, и его зубы сверкнули в тёплой улыбке.

Не зная, куда лучше примоститься, она неловко прислонилась к его плечу. Он бережно придержал её затылок, увлекая в изгиб своей шеи. Его руки стали крепкими, надёжными, как железо. И второй раз на её памяти она наконец почувствовала себя в безопасности. Ощутила заботу. Она закрыла глаза, сдерживая жгучие слёзы, и обхватила его за грудь. Этого было достаточно. Этот тихий покой поддержит её ещё один день.

Секунды текли, и она чувствовала, как он медленно расслабляется; его сердцебиение замедлилось до размеренного ритма, которому невольно вторил её собственный пульс. Заботы города за пределами этих стен померкли.

Когда её веки начали смыкаться, она почувствовала, как он погладил её по волосам. Хриплый выдох вырвался из его груди, когда она уютнее свернулась в его объятиях, уткнувшись в шею. Между одним вдохом и другим мир растворился в полночном мраке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Её разбудило не пение птиц и не затекшая шея, а луч вечернего солнца, пробившийся сквозь шторы и ударивший прямо в глаз. Нахмурившись, Сарай пошевелилась, чувствуя, как одеяло, укрывавшее её, сдвинулось, и замерла: одеяло двигалось вместе с ним.

Покраснев до корней волос, она высвободилась из изгиба плеча Кадры. Ночью он немного сполз влево, всё ещё удерживая её у себя на коленях, а его мускулистое предплечье было крепко сомкнуто у неё на талии.

Он выглядел моложе, черты лица разгладились во сне. Щетина покрывала его челюсть и щеки, и сердце Сарай дрогнуло от того, какой картиной он был — залитый закатным солнцем.

— Дреневан, — тихо произнесла она, пробуя имя на вкус.

Его рот дрогнул в улыбке. Она подпрыгнула, когда Кадра открыл один глаз и вопросительно приподнял бровь.

— Доброе утро, — его голос прозвучал низким рычанием, ещё более впечатляющим от утренней хрипоты.

— Доброе утро, — пробормотала она, оглядываясь по сторонам в тщетной надежде найти хоть что-то, что помогло бы унять смущение. Поняв, что это бесполезно, она вскочила на ноги и сглотнула, глядя на его распахнутую при дневном свете мантию. Долина загорелой кожи, покрытая завитками волос, уходящими ниже живота, открылась её взору. Она немедленно сбежала из кабинета под аккомпанемент его грудного смеха.

Прячась до тех пор, пока он не ушёл по делам, она расхаживала по кабинету, выстраивая стратегию, пока в голове не начал вырисовываться план с шансом на успех. Если она посеет достаточно сомнений в показаниях свидетелей Аэлиуса, она сможет оправдаться по обвинению в клевете и предотвратить вотум недоверия. Это было всё, что у неё оставалось, если Телмар не появится.

Часы шли, но он не пришёл. Тяжесть в груди становилась всё невыносимее.

Когда день подошёл к концу, она молча сдалась. Нет смысла думать о том, что его отсутствие означает для неё. Одеваясь, она уделила пристальное внимание своему виду. Начистив сапоги и заплетя волосы в тугую косу, она изучала своё мрачное отражение.

Меня не забьют до смерти, — пыталась убедить себя она. Сегодня ночью я вернусь сюда. Это не конец.

Но когда на закате она покинула Аоранскую башню, это было с тысячей истовых молитв к безразличным богам на небесах.

Сумерки только начали опускаться на Эквитас. Публика гудела, забившись в каждый уголок суда; рёв возбуждения усилился, когда она вышла на сцену, знаменуя начало слушаний.