— Большинство людей не против, если их немного… переложат на других, — заикаясь, произнесла она.

— Пусть их, — голос его звучал абсолютно равнодушно.

— Аэлиус мог бы подставить тебя даже без реального акта. Человек мог бы просто… включить воображение. — Её щёки горели так, что на них можно было жарить яичницу.

— Ах, боги наградили меня весьма приметным родимым пятном. Это обвинение легко опровергнуть, даже если придётся показать публике мой…

— Ты… — Она развернулась к нему, с ужасом осознавая, что стала пунцовой. Она нахмурилась на смех, который он едва сдерживал. — Ты не должен обладать чувством юмора, — выпалила она, словно это было обвинением. — Ты — сплошная кровь и ужас.

Он одарил её кривой ухмылкой, которая выбила её из колеи ещё сильнее. — Звучит так, будто я невыносим.

Она чуть было не сказала это вслух. Что он и есть такой. И тут в памяти всплыли слова Цисуре: «Ты невыносима». Её улыбка увяла. Камень в сердце стал ещё тяжелее.

— Спокойной ночи, Кадра.

Внимательно глядя на неё, он кивнул и последовал за ней в Аоранскую башню. Тонкая полоска лунного света освещала их путь, проецируя их тени рядом. Бок о бок.

В любой другой день она была бы в состоянии ступора от мысли, что её единственная подруга так низко её ценит. Но сейчас она находила убежище в том факте, что в Ур Динье есть хотя бы один человек, который не считает её легковерной или вечно злой. Тот, кто видит в ней силу, доверяет её суждениям и находит мощь в её ярости.

— Спасибо, — прошептала она человеку рядом.

И если она вытерла глаза чуть больше раз, чем стоило, он не проронил ни слова.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Дождь с грохотом обрушивался на землю под голубоватым сиянием Силуна, превращая пейзаж за пределами Аоранской башни в размытое пятно из полуночного мрака и раскатов грома.

Её душевная боль от колкостей Цисуре переплелась с тысячей тревог. Ордер Аэлиуса, суд… Кадра. Сарай взглянула в окно, зная, что он там, под дождём, промокший до нитки, метающий молнии обратно в небо. Она задавалась вопросом, как часто он касался самой Смерти, видел ли он когда-нибудь, как молния пронзает землю, и справится ли он, если ему придётся изменить её путь.

Он знал, что Аэлиус и Туллус жаждут его головы, но она так и не сказала ему, какой выбор они поставили перед ней: отстранить его от должности Тетрарха или быть запоротой до смерти. Поначалу это было потому, что в ту ночь она едва могла мыслить ясно. Но позже она просто не хотела, чтобы он знал. Он уже убил двух гильдмастеров, чтобы не дать ей попасть в шахты, не заботясь о последствиях для себя. Перед лицом ещё более нависшей угрозы она не сомневалась, что он сделает что-то гораздо худшее и сам примет на себя вину.

Ей нужно было что-то настолько неопровержимое, что выбило бы зубы Аэлиусу и Туллусу ещё до того, как они успеют обвинить её в клевете. Если бы только она знала, что именно.

Она едва чувствовала вкус завтрака, и её настроение ничуть не улучшилось, когда несколько часов спустя она обнаружила, что Кадры нет в кабинете, хотя шторм стих и перешёл в монотонное постукивание.

— Он был на городских стенах, — объяснил Катон. — Шторм был сильным, так что ему нужно прийти в себя. Вместо него тебя в Храм сопроводит Гайус.

Мысль о том, что Кадре когда-либо нужен отдых, казалась ей неправильной. — Он всегда кажется таким неутомимым.

Катон окинул её оценивающим взглядом поверх своей чашки чая. — Он слишком долго был один, чтобы знать, как жить иначе.

У неё на языке вертелся вопрос, не была ли владелица ленточки в его комнате причиной этого одиночества, но она подавила его в себе. Бросив встревоженный взгляд на дверь спальни Кадры, она отправилась в Великий храм Эльсар вместе с Гайусом.

Верховный Клирик Линус встретил их у дверей с мрачным видом и пыхтел всю дорогу до библиотеки. Сарай обменялась усталым взглядом с Гайусом, глядя на книги, втиснутые в каждый угол восьмиугольной комнаты.

— Я возьму левую стену, — покорно сказала она. И работа началась.

Им потребовалось три дня, чтобы найти первое письмо. Гайус суетился вокруг, принося в библиотеку пышную выпечку, что вызывало ярость у Линуса. Гайус извинился уже не меньше пятидесяти раз за то, что оставил её уязвимой для похищения Туллусом, и, казалось, был намерен довести число извинений до трёхзначного к концу недели. Они перебирали полки день за днём, щурясь в тусклом свете и расхаживая по комнате, чтобы не уснуть, когда наступала ночь.