Если Джеймсон рассчитывал, что я начну откровенничать, он глубоко ошибался. Я реагировала нормально. По крайней мере, гораздо спокойнее, чем три года назад.

— Ты реагируешь на это особенно остро, — заметил он, проявляя больше проницательности, чем мне бы хотелось. — Настолько, что готова тупо калечить себя. Почему?

Тупо? Он себя слышит?

— Это не тупо. Ты мог меня убить. Это была самозащита. И я против того, чтобы меня удерживали силой — как и любая женщина, — потому что один мужчина уже решил, что имеет надо мной власть, и доказал это, заперев меня в комнате точно так же, как сделал ты. — Я тяжело дышала, не осознавая, как много рассказала, пока не закончила тираду.

Я закрыла глаза, злясь на себя. То, что сделал Джеймсон, было не тем же самым. Он не воспользовался мной. Он не выстраивал доверие годами, с детства до взрослой жизни, чтобы потом использовать его против меня в раздевалке, как сделал мой тренер в колледже.

С тех пор никто больше так мной не пользовался.

И я прослежу, чтобы этого больше никогда не повторилось.

— Кто? — тихо потребовал Джеймсон и я встретилась с ним взглядом. Его холодные голубые глаза потемнели от сдерживаемой ярости.

— Ну… это не так уж важно. — Я нахмурилась и покачала головой.

Он хрустнул татуированными пальцами, подходя ближе.

— Мне нужно имя.

Ему, наверное, нужна была и вся история целиком, но не дождется. Из груди у меня вырвался рык.

— Не твоё дело.

Взгляд, которым он меня прожег, был убийственным. Сердце подскочило к горлу, но я напомнила себе: если бы он хотел моей смерти, я бы уже была мертва. Что-то удерживало его от того, чтобы причинить мне реальный вред. Скорее всего, Фрэнни.

— Почти всё в моём доме — моё дело.

— Только не я. — Я бы и под страхом смерти не смогла промолчать, так что хорошо, что он меня терпит ради Фрэнни. В свое оправдание скажу: это точно не те отношения «учитель – родитель», где я обязана проявлять к нему уважение. А после прошлого года в школе уважения к родителям у меня и так почти не осталось. Не после того, как я узнала, что отец Мэйси нанял того же тренера и отказался верить её словам. — Просто оставь аптечку и не запирай дверь, когда выйдешь.

Он тяжело вздохнул.

— Не усложняй, Мия. Это правая рука. Накладывать повязку нерабочей будет неудобно.

— Может, я левша.

Он закатил глаза.

— Ты не левша.

— Я сама справлюсь. — Я вздернула подбородок, хотя сидела на мягкой кровати и держала запястье на коленях. С моей удачей оно, наверное, вообще сломано.

— Я не спрашивал, справишься ты или нет, Мия.

Его голос вдруг стал резким, как щелчок кнута. Он подошел и сел вплотную ко мне, его бок коснулся моего, будто личное пространство здесь вообще не предусматривалось.

Я невольно ахнула от внезапной близости, но Джеймсон проигнорировал это, мягко взял меня за предплечье и осмотрел запястье.

Он тихо хмыкнул и нахмурился, глядя на наливающиеся синяки под кожей. Похоже, я и правда перестаралась, пытаясь вырваться из крепления кровати.

— Не сломано. Возможно, легкое растяжение. — Он выдержал паузу. — И синяк из-за твоей вспышки.

— Тоже мне специалист, — огрызнулась я. Раздражение поднималось внутри, бесило то, что рядом с ним я теряю контроль.

— Моя дочь не соврала, когда сказала, что я врач. Так что да, специалист. — Он взял мою ладонь и сцепил наши пальцы так, чтобы удерживать руку, осторожно сгибая запястье вверх и вниз. — Движение нормальное. Болит?

— Не сильно, — прошептала я, не отрывая взгляда от наших рук.

Его ладонь была такой большой, что моя в ней буквально терялась; я понимала, что при желании он мог бы без труда переломать мне пальцы. Это должно было пугать. Вместо этого между бедер разлился жар.

Что со мной не так? Да, он был чертовски красив, и его руки казались такими сильными, что в другом контексте мне бы даже понравилось. Но чувствовать это сейчас, после того как он приковал меня к кровати против воли, было неправильно.

Он мягко провел большим пальцем по потемневшему синяку.

— Никаких резких движений. После того, что ты с ним сделала, оно точно распухло.

— Или после того, что сделал ты. Это ведь были твои наручники. — Я покосилась на них, все еще висящих на кровати.

Он изучающе посмотрел на меня.

— Чего ты на самом деле хочешь? Может, извинение поубавит твой пыл?

Я резко выдернула руку и снова прижала запястье к себе.

— Это не «пыл».

— Правда? — Уголок его губ дернулся или мне показалось? — То есть ты еще сдерживаешься?

Я прищурилась, пытаясь понять его, пока он так же изучал меня. Он тоже чувствовал между нами это напряжение, пока продолжал медленно водить пальцем по моей коже, или он просто из тех мужчин, которые прикасаются к женщинам неосознанно?

— Очевидно, я сдерживаюсь.

Это была ложь. Я не из тех, кто огрызается и отстаивает себя… пока меня не доведут.

— Склонен поверить, хотя мои люди уверяли, что с тобой одно удовольствие работать. Настоящая прелесть, вообще-то.