Рейнхард делает шаг по настилу вперед – теперь он возвышается прямо надо мной, глядя сверху вниз так, словно перед ним плавает смешной головастик.

Гляжу на него из воды, задрав голову, и мечтаю, чтобы он поскорее убрался к чертям собачьим, потому что я собиралась помыть голову и совершить еще кое-какие моменты своей гигиены, а его присутствие, мягко говоря, напрягает.

Рейнхард Фрейтор не похож на человека, который удавится за свое имущество.

Его демоноконь уже напился, так какого хрена он здесь торчит?

Если уж его так возмутило, что я покусилась на имущество его семьи, то по его статусу – велеть своим шавкам во главе с Рафаэлем, чтоб они меня б из этого дурацкого пруда за волосы выволокли.

Но комиссар почему-то не спешит звать своих шавок.

И пялится на меня.

В мои глаза.

Ниже.

Его взгляд задерживается на плещущейся кромке воды, полностью скрывающей мою грудь.

И снова поднимается вверх – к глазам.

Краем сапога (между прочим, абсолютно чистого сапога – похоже, Фрейтор настолько идеален, что к нему никакая грязь не липнет в принципе даже после охоты, или в какой там поход он сегодня со своими псами ходил), блондин спихивает мои бутылочки с шампунем и мылом с помоста, так что я едва успеваю их подхватить в воде.

Они, конечно, очень паршивого качества, но я не хочу и их лишиться.

– Проваливай отсюда, Ребекка Бойл, – безразлично велит блондин. – Ты загрязняешь собой это место.

Голову я помыть так и не успела, но черт с ним – и так сойдет.

Ополоснулась, как смогла – и то хлеб.

– Сию же секунду удаляюсь. Отвернитесь на минуту – и я исчезну.

Светлые глаза Рейна становятся еще светлее. Еще прозрачнее.

– Нет.

ВИЗУАЛ К ПРОДЕ 24

ГЛАВА 25

Это слово сказано абсолютно без эмоций.

Вздрагиваю всем телом.

Но не от его странного пристального взгляда и бездушного голоса робота-убийцы.

Я уже слишком долго нахожусь в холодной воде и начинаю основательно так подмерзать.

Кожа покрывается мурашками, соски твердеют, а руки и ноги леденеют. Если бы сволочуга не явился, я бы уже успела сделать все свои дела и была такова.

Но мысль о том, что он вот так же будет пялиться своими холодными прозрачными глазами на меня в мокрых трусиках и лифчике, когда я буду выходить из воды, искать в кустах полотенце, вытираться, натягивать на себя одежду, вызывает дрожь.

Да, он уже видел меня полуобнаженной, но тогда я была не в себе, и все было по-другому.

Сейчас все как-то не так.

И взгляд у него какой-то другой.

Сейчас эта мысль вызывает уязвимое и болезненное чувство.

А сволочуга изгибает бровь.

– Что такое, Ребекка Бойл? Ты ведь хочешь продемонстрировать себя мне. Сделай это, раз представилась счастливая возможность.

Чертов Фрейтор возвышается надо мной, как монолит и буквально давит не только своим ростом, но и аурой властности.

Прикидываю переплыть пруд и выйти на противоположном берегу, но с той стороны крутой берег, поросший камышами, да и без полотенца со сменной одеждой далеко я не уйду.

– Все, чего я хочу – чтобы душевая для отстойников в общежитии вашей академии работала как положено, только и всего. Тогда бы мне не пришлось осквернять собой этот великолепный пруд.

Этот камешек в его огород Фрейтор отбивает играючи.

– Можешь написать жалобу моему заместителю.

– О, тогда я обязательно отражу в ней, чтобы изнутри сделали задвижку.

– А вот это лишнее, Бойл – вдруг кому-то из наследников захочется зайти? – выгибает бровь Рейн и добавляет с усмешкой. – Может быть, даже к тебе. И ты будешь представлять на его месте меня. Что, пожалуй, даже мило, хоть и жалко. Как все, связанное с тобой, нулевая.

Слова ректора о том, что наследники могут делать с отстойниками все, что им вздумается, всплывают в моей памяти и меня трясет от ненависти.

И от холода заодно.

Обнимаю в воде свои голые плечи руками – и это не укрывается от Фрейтора.

– Уважаемое руководство великого Арквилла поощряет сексуальное насилие в стенах своего почтенного учебного заведения – вот что действительно мило, комиссар.

Мои губы трясутся, и я уже почти не чувствую пальцев – навязчивый образ того, как я вылезаю из воды и заворачиваюсь в полотенце, чтобы хоть чуть-чуть согреться, затмевает мое сознание.

Но как же самодовольно ухмыльнется тогда этот циничный ублюдок…