Вчера поздно вечером пришло сообщение от администратора, что в расписании произошли изменения, и нужно к семи тридцати явиться к директору. Поэтому сегодня пришлось будить Илюшу раньше почти на сорок минут. Птенчик мой никак не хотел просыпаться и идти завтракать. Капризничал, забирался под одеяло, обнимал подушку и жалобно хныкал: «Я не выспался, положи меня обратно! Я хочу спать!»

Каждое его слово ранит душу, оставляя шрамы.

Сердце сжималось оттого, что мне нужно поднимать ребенка ни свет, ни заря, чтобы отвести в садик. А не как в других семьях: разбудить ласково, дать понежиться, пообнимать, пощекотать и начать этот день с улыбки…А потом идти вприпрыжку в садик, болтая обо всем на свете.

Нас же с Илюшей по утрам всегда ждет марафон. Я все делаю на бегу: готовлю завтрак, ем, одеваюсь, одеваю сонного ребенка, тащу его в садик, также быстро раздеваю и чмокаю на прощание, как придется, вынужденная бежать дальше, на работу.

Каждое утро расписано по минутам, и нет ни одной лишней, чтобы задержаться, обнять моего мальчика, сказать кучу нежностей и проводить до группы…

Про дочь я вообще молчу.

Когда мы уходим, Мила все еще спит, потому что уроки в школе начинаются во вторую смену. А, когда вечером возвращаемся домой, я успеваю лишь немного с ней поболтать и проверить уроки.

И ни секунды, чтобы замедлиться. Ни малейшей возможности, чтобы наплевать на все и отдать себя всю детям. Хотя бы на один вечер.

Миле рано пришлось повзрослеть. Я знаю, что ей тоже меня не хватает, моего внимания, уединения с мамой и разговоров перед сном…И это осознание душит меня удавкой и топит в чувстве вины день за днем.

А сегодня все утро произошло еще и в ускоренном режиме. Потому что мой рабочий день сдвинули на час раньше.

Илюша ходит в обычный государственный садик, потому что этот частный нам не по карману. Да, здесь есть скидки для сотрудников, но все равно в таком случае будет уходить почти семьдесят процентов моей зарплаты. А нам нужно еще на что-то жить, платить за съемную квартиру, одежду, лекарства, еще хочется как-то развлечь детей…Чтобы у них не было ощущения, что они чем-то хуже других, и их в чем-то ущемили.

Мне кажется, что я все время бегу, но каждый раз безнадежно проигрываю. И столько отнимаю у детей…столького их лишаю, лишь бы была возможность выжить.

Именно выжить, а не жить нормально. Потому что в таком случае я упускаю главное – я не вижу, как растут и развиваются мои дети.

Когда Илюша успел научиться так смешно выговаривать букву «р»? Когда перестал держать ложку кулачком? Когда стал таким большим? Когда и где научился писать цифры, в конце концов?!

Я безбожно пропускаю его детство.

Каждый день. Каждый чертов день!

А Мила?

Я не успела заметить, в какой момент она стала такой взрослой барышней! В свои одиннадцать дочь сама ходит в школу и на кружки, в магазин за хлебом и молоком. Убирается не только в детской, но и по всей квартире по мере возможности. Помогает мне с готовкой и с Илюшей.

Моя девочка…Моя опора и поддержка…Я так много у тебя отняла…Самое главное, что мне кажется, я напрочь лишила ее детства…

Но я понятия не имею, как все исправить, черт возьми! Как вырваться из порочного круга!

Глаза начинает жечь от такой несправедливости.

Быстро моргаю, но слезы все равно предательски выступают.

Я устала. Устала так бежать…И не иметь возможности остановиться и передохнуть.

Мне становится так жалко детей. И так стыдно перед ними…

Невольно шмыгаю носом, оседая на стул. Достаю телефон и включаю экран, с которого на меня улыбается мой такой веселый взъерошенный малыш в обнимку с любимой старшей сестрой…Такие милые. Маленькие. И такие беззащитные...

- Лин, ну, ты чего? – Анита присаживается передо мной на корточки. – Сильно Инга Олеговна ругалась, да? Ты прости меня, это я во всем виновата…Чертов концерт…Я не знала, что все так обернется…Я выгораживала тебя, как могла…

Замираю и испуганно гляжу на подругу во все глаза.

- Ты…о чем?

Теперь Анита испуганно застывает. Краски медленно сходят с ее лица.

- А….Э…А ты разве не из-за Инги Олеговны ревешь?

- Нет. А должна? Что случилось? Ты меня пугаешь…

Коллега открывает рот. Начинает говорить. Потом захлопывает. Получается неразборчивое мычание, от которого у меня по спине проезжается липкий страх. В глазах Аниты столько раскаяния, что мне становится по-настоящему страшно.

Я чувствую приближение звездеца. Меня кроет паникой.

Еще одна беда…

- Анита…Говори!

- Тебе лучше зайти к Инге Олеговне. Она объяснит все. Иди. Ты же знаешь, она не любит опаздывающих. Но прошу, знай: я не думала и не хотела, чтобы так получилось. Прости, пожалуйста.

Мне становится страшно не на шутку.

Наша директор очень строгая. Но справедливая. Но если она начинает ругаться…щепки полетят, и рикошетом заденет всех.

Набираюсь смелости и осторожно стучусь в дверь кабинета директора.