На этот раз меня зовет не Аполлон, а Хейвен. Волосы заколоты карандашом, как обычно, на ней пижама и кеды Converse. За её спиной стоит Хайдес. Моё сердце наполняется радостью, и я забываю обо всём, что случилось за последние минуты.

— Маленький рай.

Хейвен бросается ко мне, и я спрыгиваю с карниза, чтобы заключить её в объятия. Крепко прижимаю её к груди и утыкаюсь лицом в изгиб её шеи.

— Я так скучал.

— Я тоже, безумно, — шепчет она.

Я ворую еще несколько секунд её тепла, прежде чем отпустить и снова вернуться на шаткий карниз.

— А вот и я! Я тоже здесь! — вопит запыхавшийся голос, и появляется Лиам, тяжело дыша. Должно быть, бежал всю дорогу.

— А ты-то что здесь забыл? — спрашивает его Аполлон.

— Пришел поднять Герму настроение.

— Зная тебя, хватило бы пары слов, чтобы он сам сиганул вниз, — подкалывает его Хайдес.

— Оставьте его в покое, — вмешиваюсь я.

Я снова начинаю мерить шагами карниз, и на несколько мгновений воцаряется тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием последнего прибывшего.

— Тебе бы легкие проверить. Всё еще сопишь? — спрашивает Хайдес.

Прежде чем Лиам успевает ответить, я решаюсь задать вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как я увидел надпись «убийца».

— Что происходит в Йеле? Почему Аполлон говорит, что всё изменилось?

Троица переглядывается, видимо, решая, кто возьмет слово.

Очередь Аполлона. — После твоего ареста слухи, само собой, поползли мгновенно. Все узнали статью обвинения, и студенческому сообществу не потребовалось много времени, чтобы ополчиться против нас. Кто-то решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы настучать на наши игры.

Я замираю. — Что? Но мы же заставляем их подписывать соглашения о неразглашении. И вообще, большинство проигравших студентов потом сами уходят из Йеля. Не может быть, чтобы…

— Стоило ожидать, что среди тех немногих, кто остался, кто-нибудь да проболтается, — прерывает он меня. — Это и случилось. Кто-то, кому рассказали об играх Афины.

Я в упор смотрю на него, ожидая продолжения. — Боже, Аполлон, эти твои эффектные паузы действуют мне на нервы. Ты можешь продолжать?

— А по-моему, они к месту, — защищает его Лиам. — Добавляют саспенса.

Аполлон не может сдержать мимолетную усмешку, но тут же снова становится серьезным. — О боксерских поединках донесли ректорше, которая на тот момент еще не знала о смерти Кроноса и, будучи его подругой, замяла дело. Но, в общем, если раньше студенты этого места нас боялись, то теперь они нас еще и ненавидят.

— И убеждены, что я действительно убийца, — заключаю я.

Все кивают.

— То есть я потерял титул самого популярного парня Йеля? И больше не смогу подцеплять девчонок, как раньше?

Хайдес чертыхается, а Хейвен предостерегающе сверлит меня взглядом.

— Сейчас это не самое главное, — добродушно укоряет меня Аполлон.

Согласен, наши игры никогда не были образцом морали. Мы всегда меняли правила как нам вздумается, как нам было удобнее, и развлекались, унижая некоторых студентов, но…

В этом всё же была логика. Мы никогда не приглашали невиновных, случайных людей, которых видели в коридорах. Хотя все вокруг были уверены в обратном, реальность была совсем иной. С нами играло только университетское отребье. Я никогда не забуду, как Хайдес сломал руку одному придурку со второго курса: этот идиот подсыпал наркотики в напиток девушке на вечеринке в честь Хэллоуина.

Единственным исключением всегда была Афина. Как бы мы ни пытались её сдерживать, она слишком часто шла на поводу у своих симпатий и антипатий. Хейвен тому подтверждение.

Факт остается фактом: мы никогда никого не убивали. Мы никогда не причиняли вреда невинным. Сломали пару костей домогателям, ворам и подонкам? Да, и гордимся этим.

Никто из нас не убийца.

Никто, кроме меня. Но это история многолетней давности. Здесь, в Йеле, я никогда не делал ничего плохого.

Я приседаю на корточки, подаваясь к Аполлону. Инстинктивно он вскидывает руки, словно собираясь меня ловить, но я успокаиваю его жестом. Я в полном ладу с тем невероятным чувством равновесия, которым меня наделил кто-то там наверху.

— Кто всё это начал и сдал игры? Тащите его сюда, живо, и посмотрим, полетит ли сегодня кто-нибудь с этой гребаной крыши.

Хейвен вздыхает. — Блю Монтгомери.

Воздух становится тяжелым. Я хмурюсь, пытаясь сообразить, в чем дело. Даже Лиам, кажется, понимает, о чем речь.

— Что происходит? Почему даже Лиам не выглядит потерянным, как обычно?

— Блю, — делает ударение на имени Хайдес. — Блю, Герм. Блю Монтгомери.

Мне требуется еще несколько секунд. Затем два моих нейрона решают наконец посотрудничать и позволяют мне догадаться.

— Это та девчонка, которая всегда нравилась Афине? — это риторический вопрос. Ясно, что это она.

— Тяжелый удар, — бормочет Лиам. — Я бы никогда так не поступил с Афиной.