Внезапно я понимаю, что что-то не так. Пора заткнуть гормоны и приказать своему члену вести себя смирно. Я подсаживаюсь к ней на банкетку перед пианино. Похлопываю её по плечу и жестом показываю, чтобы она подвинулась к левому краю и освободила мне место.

— Забудь.

— Подвинься, Лиакос.

— Твое безразмерное эго «искусного соблазнителя» сюда не влезет.

— Мой безразмерный х…

Она громко фыркает, обрывая меня на полуслове, и отодвигается. Я мгновенно пользуюсь моментом и устраиваюсь рядом. Прижимаюсь своей ногой к её и оставляю бедро вплотную — просто чтобы посмотреть на её реакцию.

Никакой реакции. Она что, совсем не чувствует ко мне влечения?

— Можно задать вопрос? — Зачем спрашивать, если ты всё равно его задашь? — Мне нравится делать вид, будто я не сую нос в чужие дела.

Её указательный палец касается клавиши — так легко, что мне кажется, будто я это вообразил.

— Тебе нравятся женщины? — спрашиваю я наконец.

Она резко оборачивается. — Это еще что за вопрос?

Я пожимаю плечами. — Не знаю. Обычно меня не хотят только лесбиянки.

Я не преувеличиваю. Кто-то может счесть меня самовлюбленным наглецом, но реальность такова: я привык нравиться всем, мне никогда не отказывали. По крайней мере, в постели. И уж точно не хочется закончить как Лиам. Который целый год бегал за девчонкой, которой вообще не интересны парни.

— Я не лесбиянка, Лайвли.

— Тогда почему…

— Я не лягу с тобой в постель только потому, что тебе скучно и у тебя воздержание. Я здесь, чтобы помочь брату с его планом «доброго самаритянина». Судя по всему, ему очень важно защитить эту семью и отомстить за всех детей.

Я морщу нос. Не знаю, что сказать. А она даже не смотрит мне в лицо, так что я не могу ослепить её своими голубыми глазами или тем самым движением языка по губам. Черт, а ведь это всегда срабатывает.

— Почему ты сидишь тут и ничего не делаешь? Могла бы хоть сыграть что-нибудь.

Девушка, которая поцеловала меня в клубе тогда, давно, говорила, что хочет изучать музыку в Йеле. Нет никаких сомнений: она и Лиакос — один и тот же человек. Но почему она не признается? И зачем устроила тот спектакль, притворяясь, будто у неё нет денег на учебу? Я плохо помню тот момент, но не забыл её теплое тело на моем и то, как она двигала языком у меня во рту.

— Я не играла уже несколько месяцев, — бормочет она. — Больше не чувствую музыку.

— В каком смысле — не чувствуешь?

— Забудь, — она отмахивается. — Не хочу об этом говорить.

— Ладно, я подожду, пока ты созреешь.

Она кивает, но, кажется, делает это только для того, чтобы я отвязался. Снова начинает касаться клавиш длинными тонкими пальцами. Я считаю до двадцати.

— Теперь готова?

Она снова заливается гармоничным смехом. — Лайвли, лучше вернемся в комнату. Тебе нужно подготовиться к завтрашнему дню. В Йеле многое изменилось.

В данный момент у меня нет ни малейшего желания беспокоиться о её последней фразе. Я только что вышел из тюрьмы. Нам нужно искать Пандору, и непонятно как, раз уж все рассчитывают на меня. Мне бы хоть капельку передышки, покоя. Разве я многого прошу?

Со вздохом я поднимаюсь на ноги, и Лиакос снова перемещается в центр обитой банкетки. Я остаюсь у неё за спиной, глядя сверху вниз. Объемные кудри скрывают почти весь обзор на клавиши, и я чувствую искушение схватить её за локон.

— По крайней мере, ты можешь назвать мне свое имя, Воровка поцелуев?

На мгновение я пугаюсь, что она ответит «нет» и приставит к моему горлу пистолет, требуя оставить её в покое. Кажется, у неё такой же тихий и мирный характер, как и у её брата…

— Лав.

Я прислушиваюсь. — Как, прости?

— Вообще-то Агапи, по-гречески. Здесь, в Йеле, я Лав Лиакос.

Я настолько ошеломлен, что не нахожу слов для ответа. — Тебя зовут «Любовь»?

— Да, наши родители назвали брата «Гневом», а меня — «Любовью». Весьма специфическая семейная традиция, у большинства из нас имена в честь чувств. Мою маму зовут «Надежда», — объясняет она.

Мне хочется её подколоть, но я боюсь, что она снова вывернет мне руку за спину. А если честно, мне нравится её имя.

— Очень мило. Лав. Лав…

Я начинаю повторять его снова и снова, катая на языке, пока оно не теряет смысл.

— Ты перестанешь или нет?

Недолго думая, я делаю шаг в сторону и обхватываю её лицо ладонью, заставляя повернуться ко мне. Наклоняю её голову так, чтобы мне было удобнее. Лав открывает рот, чтобы что-то сказать, но я склоняюсь к ней и прижимаюсь своими губами к её. Не жду ни секунды; я прокладываю путь языком и нахожу её — она не сопротивляется и поддается моему натиску. Я целую её с той же страстью, с какой, я уверен, она целовала меня несколько месяцев назад. И пока её вкус заполняет всё моё существо, любые сомнения исчезают.

Я отстраняюсь первым, но не выпускаю её лица из рук. Остановившись в нескольких миллиметрах от её рта, я выдаю довольную ухмылку.