Каждый просмотр оказывается хуже первого, но постепенно мы перестаём плакать, а Тимос наконец снова начинает двигаться.

Когда он поднимается, проводя рукой по волосам, сестра тут же заключает его в объятия и не отпускает.

— Ти.

— Я в порядке, Гапи. Я в порядке. А вы?

Он смотрит на нас так, словно мы для него важнее всего, а собственная боль — всего лишь назойливая муха, которую можно отогнать.

Кладёт мне на плечо огромную мозолистую ладонь, крепко сжимает и заставляет встретиться с ним взглядом.

— Ты в порядке, Херми?

Я мог бы разрыдаться, но вместо этого сглатываю ком в горле и киваю.

— Ребята, — привлекает наше внимание Арес.

У него приоткрыт рот, глаза широко распахнуты, а одна рука вытянута вперёд, словно он пытается ухватить что-то невидимое. Медленно опускает её, а потом беспорядочно машет рукой.

— Бумагу и ручку. Быстро.

Хадес тут же бросается к столу Афри, хватает листок и чёрную ручку. Вкладывает их в руки Ареса, который всё ещё выглядит так, будто находится в трансе.

— Пиши. Говори. Посвяти нас в происходящее, — подгоняет его.

Пока он начинает писать, мы окружаем его и стоим в благоговейной тишине, полные ожидания.

— Идею придумал я, верно? Хорошо. Три и десять могли быть взяты из какой-нибудь известной математической последовательности. Самая первая и самая банальная — натуральные числа. Целые неотрицательные числа: ноль, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

— Не подходит. Да и как тогда определить остальные? — перебивает Хелл.

Он кивает.

— Среди простых чисел есть три, но нет десяти.

Что-то зачёркивает на листке.

— Исключаем. Дальше? — спокойно подгоняет Аполлон.

— Треугольные числа содержат и три, и десять. Один, три, шесть, десять, пятнадцать…

— Это они? — спрашивает Тим.

Арес снова зачёркивает запись.

— Вряд ли. У них нет никакого скрытого смысла, никакой связи. Но пока оставим как возможный вариант.

— Другие последовательности? — спрашиваю я.

— Есть самая знаменитая: числа Фибоначчи. Помните?

— Когда Танатос превратил меня в рулет из динамита и, если бы ты тогда не подобрал комбинацию на клавиатуре… — отвечает Хелл, явно не испытывая никакого удовольствия от воспоминаний о том вечере.

— Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один… Десятки там напрямую нет, зато есть тринадцать. То есть десять плюс три. Слишком неочевидная логика. Это было бы почти жульничеством; я никогда не предложил бы такое решение.

Арес проводит длинную черту с такой силой, что прорывает бумагу.

— В числах Белла нет ни трёх, ни десяти. — Ещё одна жирная черта. — В десятиугольных числах есть только десять. — Ещё одна отброшенная гипотеза. — Среди чисел Харшада есть и три, и десять, но, если их рассмотреть, никакой особой связи с нашей семьёй не получается.

— Не исключай их. Пока оставим среди вариантов, пусть будет над чем подумать, — останавливает его Хадес.

Арес словно даже не замечает его. Его взгляд снова падает на листок, и мозговой штурм продолжается.

Я начинаю искренне поражаться его безграничным познаниям в математике. Для меня уже достижение — не облажаться с таблицей умножения.

— Ещё есть счастливые числа. — Арес кривится. — Но тройки там нет. И числа Капрекара… нет, ни одной из нужных цифр. Зато есть последовательность Коллатца! В ней есть и три, и десять.

Он тут же мрачнеет.

Рисует огромный крест через весь лист, сминает его в комок и взмахом руки требует новый. Хейвен идёт за ещё несколькими.

— А почему мы исключили Колготца? — спрашиваю я.

— Коллатца, — поправляет он.

— Да кому сейчас не насрать, как он правильно называется, Арес?!

Он бросает на меня раздражённый взгляд.

— Потому что это сложная последовательность. Я всегда был гением в числах, разумеется, но маловероятно, что я взял бы именно её…

— Тогда что… — начинает Тимос.

Арес вскидывает руку и заставляет его замолчать.

Его глаза прикованы ко мне, но кажется, будто он смотрит сквозь меня, словно меня вообще не существует, словно я прозрачный. Настолько, что я даже отхожу в сторону и оборачиваюсь, пытаясь понять, куда именно он уставился.

— Что-нибудь более теоретическое, — бормочет он.

И начинает рисовать.

Его рука летает по листу, с силой вдавливая ручку в бумагу.

Кажется, он рисует… точки.

Я окончательно убеждаюсь в этом, когда он показывает нам результат.

Треугольник из точек.

Одна наверху.

Две во втором ряду.

Три в третьем.

И четыре в последнем.

Мы молча смотрим на рисунок.

— Что это, чёрт возьми? — шепчу я.