На мгновение Лав лишается дара речи, но затем взрывается и сама: — Да пошел ты, Аполлон! Ты же вроде как должен быть умным и расчетливым, а не можешь усвоить элементарную вещь, которую я повторила тебе уже несколько раз! К черту твою дурацкую привычку мнить себя умнее всех и твое гребаное высокомерие! К черту твой хамский тон и то, как ты на меня смотришь — будто это я стреляла в твоего кузена!

Аполлон сквозь зубы матерится, после чего разворачивается к торговому автомату и замахивается. Его кулак уже сжат и готов влететь в многострадальный аппарат.

Лав оказывается быстрее. Она перехватывает его за запястье и блокирует удар.

— Прекрати. Или я прикажу вывести тебя из этой больницы под конвоем, — угрожает она.

Когда она разжимает пальцы, Аполлон мгновенно перехватывает инициативу и сам хватает её за запястье. Одним резким рывком он притягивает Лав к себе, пока они не сталкиваются животами. От удара их слегка откидывает назад, но Аполлон удерживает её еще ближе, глядя глаза в глаза.

— Я знал, что вам нельзя верить, — шепчет он. — Всегда это знал. Мое чутьё меня не подвело.

Лав горько, безрадостно усмехается. — Мы сделали всё, что могли, мы делаем всё, что в наших силах, и продолжим в том же духе. Ты думаешь, у нас есть волшебная палочка, Аполлон? Взмахнули ей — и бах, магия? Твой поехавший дед мертв, «Пандора» у нас, и мы все жили долго и счастливо? Ты в каком вообще сказочном мире обитаешь?

— Нет. Нет, нет, нет и еще раз нет. Я совсем не это имел в виду, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Ну и что тогда ты имеешь в виду? Почему ты вечно винишь меня, называешь некомпетентной и намекаешь, будто мы вообще ничего не делаем!

Широкая грудь Аполлона вздымается и опускается с такой бешеной скоростью, что я уже начинаю за него беспокоиться. Похоже, у него вот-вот начнется паническая атака.

— Я имею в виду… я… хочу… мне бы хотелось… — бормочет он, судорожно хватая ртом воздух.

— Знаешь, в чем правда, Аполлон? — продолжает она. — Ты просто ищешь повод, чтобы злиться на меня. Повод доказать самому себе, что тебе нельзя мне доверять, хотя ты уже начал это делать. Ты цепляешься за любую отговорку, лишь бы оттолкнуть окружающих и лишний раз убедиться, что, кроме братьев, подпускать к себе никого нельзя.

Аполлон смотрит на неё так, словно она только что вонзила ему нож в живот.

— Отойди, Лав, — шепчет он, почти умоляя, и выпускает её запястье. — Пожалуйста, отойди.

— Почему?

— Потому что я могу разозлить тебя еще сильнее, если поцелую. Отойди.

Она издает нервный смешок.

— Только попробуй поцеловать меня в такой момент, после всего того дерьма, что ты мне наговорил, и я врежу тебе пощечину.

При этом ни один из них не двигается с места. Ни Лав, ни Аполлон. Они по-прежнему стоят лицом к лицу, настолько близко, что, уверен, чувствуют кожей дыхание друг друга.

— Извинись передо мной, подними бутылку воды, которую швырнул в стену, и вернемся туда. Ну же, — призывает она уже куда более разумным тоном.

— Извини… — начинает Аполлон, — …но мне ни капли не жаль.

Это было так неожиданно, грубо и абсолютно в духе Аполлона, что ситуация начинает меня забавлять.

— Я привык делать всё ради защиты своей семьи. Абсолютно всё, — чеканит он последнее слово. — Будь я на твоем месте, я бы пристрелил его в ту же секунду, как вошел в комнату.

— Вот именно поэтому ты и не федеральный агент. А мы — да.

Лав делает шаг назад. Внезапно возникшая между их телами дистанция заставляет Аполлона среагировать: он инстинктивно протягивает руку, словно хочет схватить её и вернуть обратно. Она этого не замечает. А я — да.

— И я прошу прощения за то, что не умею извиняться, — добавляет он.

Лав смеется. — Боже, ты невыносим. Я никогда не встречала настолько сложного человека.

— Спасибо.

— Это был не комплимент, идиот ты мегаломанский!

Вместо ответа Аполлон вскидывает руку, указывая вглубь коридора. — Если Арес не выкарабкается… я вас никогда не прощу. Никогда.

Лав передергивает плечами, выставляя напоказ равнодушие, которое за версту разит фальшивой игрой. — Думаю, ЦРУ и разведка как-нибудь переживут отсутствие прощения со стороны Аполлона Лайвли.

— А ты? — бросает он с ходу, заставляя её опешить. — Ты как-нибудь переживешь это без моего прощения?

— Я…

— А я нет. Я не смогу нормально жить, если буду ненавидеть тебя, Лав. Это будет полное дерьмо.

Она запускает пальцы в свои распущенные, непослушные кудри. Свою резинку она отдала Аполлону, так что завязать их теперь нечем. — Чего ты от меня хочешь? Чего?

— Всего, — он выделяет каждую букву, подчеркивая слово, чтобы она уловила тот скрытый смысл, который он не решается облечь вслух.

— Это неудовлетворительный ответ.

На этом разговор окончен. Мне об этом говорит сам язык тела Аполлона: он подходит, поднимает бутылку, и, даже не удостоив Лав взглядом, допивает воду, собираясь выбросить пластик в урну в коридоре, всего в паре шагов от меня.