Как всегда, делать то, что нужно, выпадало ей. А теперь — им с Пого.

— Расскажи остальное, — сказал он.

Она рассказала.

Пого покачал головой.

— Ну да, психопатка. Отшить тебя вот так — это уже диагноз.

— Она не по девочкам. И если ты подумаешь, то вспомнишь: я — тоже.

— Это не оправдание, — заявил Пого. — То есть… посмотри на себя.

Макани хотелось его поцеловать. Она замешкалась.

С каждым поцелуем, с каждым прикосновением она рисковала прочитать его. Хотя она ни разу не увидела в нём ни подлости, ни недостойного желания, он был человеком — и вероятность, что однажды он её разочарует или даже шокирует, нельзя было назвать ничтожной.

Тяжелее было ему: он знал, что для неё любой поцелуй или прикосновение может стать окном в его разум, в душу, которая в нём живёт. С ней у него не могло быть злых секретов; он не мог скрыть никакую порчу, никакую подлость, никакую аферу; не мог прикрыть ни одного порока. Он не мог бы её ни в чём обмануть — разве что в доброй внезапности, рождённой заботой или любовью, потому что в других она могла читать только тёмные места.

Пого протянул руку — и она тоже. Он взял её ладонь, сдавая свою приватность, и солнечный день не омрачился никаким откровением, поднявшимся от него к ней по телепатическому мосту, который её страшный дар прокладывал между людьми.

Она решилась на поцелуй — и он тоже.

Чайки летели в купели солнечного света. Рыбы плавали в прохладе гавани. Далёкий женский смех был так музыкален, перетекая над водой, что мог бы принадлежать и гулякам на одной из множества лодок; но в эту минуту тихого волшебства, быть может, это было веселье русалок.

Один поцелуй — и тогда она сказала:

— Ещё кое-что я увидела и не сказала тебе, а должна была… Эта тварь, Урсула Лиддон, если бы могла, вырезала бы мне глаза.

— Мы ей не дадим такой возможности.

— Значит, надо это сделать.

— О да, — согласился он. — Надо надрать кое-кому задницу.

— Или погибнуть, пытаясь.

— Такое тоже бывает.

4

Там, где она ступает, земля выжжена

Асфальт шоссе тёмен. Земля, которую оно рассекает, светла, а сентябрьское небо — ещё светлее.

Убраная крыша позволяет солнечным лучам ласкать её лицо, руки, голые ноги. Горячий свет чествует её безупречную кожу.

Урсула Лиддон думает: есть ли где-нибудь ещё одна такая, как она, кого солнечный свет любит столь же страстно. Его тепло — как прикосновение любовника, но лучше любовника, потому что ему ничего от неё не нужно, кроме как благоговеть перед ней — и восхвалять её красоту.

Под солнечным сиянием на шелковистой коже она испытывает восторг, будто в ожидании глубокого наслаждения. Это и есть идеальное состояние. По опыту она знает: дрожащая предвкушающая близость оргазма всегда приятнее, чем сам оргазм.

Она — неподвижная точка вращающегося мира.

А как же иначе?

Само солнце короновало её.

Если ей когда-нибудь встретится другая, кого, как и её, солнце любит столь же страстно, она будет недовольна. Тогда она сделает то, что уже делала прежде: позаботится, чтобы столь почитаемой была только она одна.

Чтобы солнце не завладело ею полностью, она носит сильно затемнённые очки. Ничто и никто никогда не будет владеть ею до конца.

Даже сквозь очки земля светла, а небо — ещё светлее. Защита всегда нужна, когда ты так желанна, как Урсула Джин.

Она едет к Ундине, своей сестре-близнецу. Такие визиты требуют большого мужества, потому что Ундина — зло.

На открытой дороге вроде этой Урсула всегда едет так быстро, как только осмеливается. Ограничение скорости — для других.

Она не признаёт ограничений.

Если время не может коснуться её, не может коснуться её и закон.

В тридцать она выглядит так же, как в двадцать.

Она живёт во времени, но времени не подвластна.

Быстро, быстрее. Ещё быстрее.

Возможно, она докажет, что время бессильно, и приедет к месту назначения раньше, чем выехала.

У неё восемь машин — по одной на каждый день недели, — и белый «Роллс-Ройс» для особых случаев. Этот серебристый кабриолет «Мерседес» — для понедельников.

Она помнит, как когда-то была довольна семью машинами. А потом она встретила женщину — Бенетту Норквист, — у которой было восемь.

У Бенетты ещё и муж оказался богатым — Проктор. И дом больше, роскошнее, чем тот, в котором жила Урсула.

Если на земле есть женщина, которая всем обязана хирургу, — так это Бенетта: шалава, перекроенная в конфетку для глаз.

Когда Урсула узнала, что Бенетта подписала брачный контракт, не было нужды убивать порочную, вечно загребающую сучку.

Столь же порочного и ещё большего дурака, Проктора, было легко соблазнить, зачаровать — и выйти за него замуж.

Бенетта-шалава подала в суд, пытаясь отменить брачный контракт. Она поливала мужа грязью как могла. Среди прочего она — к вящей выгоде для Урсулы — утверждала, что Проктор злоупотребляет кокаином. Суд она проиграла.