Жуков тогда, осенью 1945 года, издал драконовский приказ, карающий «антиморалистов, хулиганов, пьяниц, мародёров и лиц, проявляющих бесчинства». Повсеместно вводилось казарменное положение, транспорт без специальных пропусков не имел права выезжать за пределы части. Прокурорам соединений вменялось в обязанность наказывать за правонарушения как солдат, так и офицеров. Приказ не был отправлен в Ставку главнокомандующего, но Сталин узнал о нем от руководителей СМЕРШа и отправил Жукову телеграмму: «Я не пишу Вам формального приказа Ставки об отмене Вашего приказа, чтобы не ставить Вас в неловкое положение, но я требую…» В заключение Сталин попросту велел Жукову: «Мальчик, прежде чем ломать дрова, спроси папу». То есть все приказы Жукова – только через утверждения Ставки.

– Ты после этого приказа запил, помнишь? – спросил маршал. – В компании своего водителя и буфетчицы, щекастенькой и румяненькой. Она двумя пальчиками брала конфетку и так соблазнительно в ротик отправляла.

Генерал мог бы сказать, что с юности мечтал быть юристом вроде Кони. Зал суда, присяжные, он выступает, держит речь, после которой чёрное меняется на белое, а белое на чёрное, дамы умильно прикладывают к глазам платочки, коллеги юристы пытаются убрать с лица откровенную зависть. Вместо этого он требует приговоров на разжалование, штрафбат, лишение всех наград и льгот, а то и на расстрел.

– У тебя есть конкретный план? – осведомился маршал.

– Есть. Во-первых, разрешить жёнам женатых офицеров прибыть в Германию к месту службы супругов.

– Будут как стрельцы? – хмыкнул маршал. – При огородах и пелёнках?

– Будут как во всех гарнизонах на территории Советского Союза.

– Во-вторых?

– Вася… – снизив натиск, улыбнулся Петя. – У меня дед был руководителем, ректором семинарии. В тридцатые годы, помнишь, боролись с мракобесием, церкви закрывали, храмы взрывали, из монастырей братию выгоняли или в лагеря отправляли. Но не всех и не везде. Малого числа семинарии по-прежнему ковали свои кадры мракобесов. Однако нарушилась вековая традиция. Чтобы получить приход, выпускник должен был жениться. Раньше-то девок брали из поповских семей, и были они проверены, сызмальства к чину привычные. А тут – каюк! Где брать поповен? Хватали чуть ли не с панели. Такие трагедии, я тебе доложу! И что мой дед удумал? Он при семинарии женский хор организовал и еще какие-то кружки вышивальщиц золотой и серебряной нитью. Словом, барсуки получили отличный контингент для матримониальных планов…

– Петя, – перебил маршал, – ты же еврей!

– Когда надо, я еврей, а когда надо, у меня любимый дедушка архиепископ. Ты смысл улавливаешь?

– Ага! Мы сейчас объявим призыв, и девушки ринутся в Германию. Ты представляешь, что будет?

– Бросят шпалы укладывать и тачки с цементом возить.

– Ты меня не жалоби! У меня сестра и тётка всю войну, как каторжные, на коровах пахали. Племяннице двадцать лет, а выглядит на сорок. Война не только мужиков выкосила, она баб женского счастья лишила. Знаешь, что мне сестра говорила? «Вася! Двух сыновей потеряла убиенными, две доченьки надорвались, такие сейчас хворые, что доктора руками разводят. И самое горькое, что мужской ласки девоньки мои не знали».

– Василий! Я не прожектёр. Первое я тебе озвучил. Второе. Призыва, конечно, объявлять не надо. Негласно, распоряжением, разнарядкой по комиссариатам: принимать на военную службу рядовыми здоровых девушек от восемнадцати до двадцати трех лет. И вольнонаёмные тоже пригодятся. Это актуальная необходимость, везде ведь требуются уборщицы, продавщицы, гардеробщицы и прочие библиотекари. Если провернуть по-умному, то ажиотажа не будет.

– Почему от восемнадцати до двадцати трех? – спросил маршал.

– Там, в ГСОВГ, сорок процентов ребят, окончивших военные училища в сорок пятом и последующих годах. Еще работала машина по подготовке офицерских кадров. Куда этих мальчишек было девать? У них командирами бравые вояки, грудь в орденах. Это другая история, мы сейчас не о ней. Вася, скажи, ты со мной согласен?

– В целом.

– Вася! Говорю тебе, никаких эшелонов с невестами. У нас в Берлин каждый день поезда. Девушки одно-два купе занимают и мирно катят в советский сектор Германии.

– За своим женским счастьем. Разливай, Петька, и дай мне шоколадку. Что у тебя за нищебродство? Ни рыбки, ни колбаски. Точно не генерал, а штафирка.

– Погоди, сейчас я расскажу тебе про одно дело, как судили фантастически изворотливого старлея, начальника большого продуктового склада. Он был гением! В Америке стал бы миллионером, а у нас пошёл на лесоповал.

1

Вокзал пахнул тревогой.

Густые запахи железнодорожной смазки, шпал смешивались с кухонными ароматами из ресторана и хлорной вонью из туалетов. Светлане казалось, что по-вокзальному суетливые и хмурые люди тоже пахнут – тревогой и страхом.