— Ты обещал, — сказал он с прямотой, свойственной, видимо, только тем, кого не приучили сперва взвешивать слова, а потом уже их произносить. — Ещё в понедельник обещал, что как только Лагарп уедет к себе в город, мы пойдём. А он позавчера уехал.

Я не помнил ни понедельника, ни обещания, ни, если уж на то пошло, самого пруда, — но что-то в моём молчании, видимо, затянулось на секунду дольше положенного, потому что Егорка тут же нахмурился, всматриваясь в меня с той настороженностью, с какой смотрят не на подозрительного взрослого, а на приятеля, вдруг забывшего вчерашний уговор.

— Ты что, забыл? — спросил он без всякой обиды, скорее с искренним недоумением.

— Не забыл, — соврал я, и на этот раз ложь далась легче, чем следовало бы ожидать от человека, ещё вчера паниковавшего из-за собственной беспамятной пустоты. — Просто не до пруда мне было. Пойдём, как встану. Обещаю.

Это, кажется, вполне удовлетворило его — в отличие от придворных, которым требовались объяснения, оправдания, вежливые обороты речи, Егорке хватило простого слова, данного напрямую, без экивоков, и он тут же отвлёкся, разглядывая резной сундук в углу с таким видом, будто прикидывал, поместится ли в него человек его роста, если понадобится спрятаться.

— Ты матушку-то мою не серди больше, — вдруг сказал он, не оборачиваясь от сундука, — а то она вчера как узнала, что ты неможется, всю дорогу сюда ворчала, что не доглядели за тобой во дворце как следует, что кормят не так и спать укладывают не вовремя. Всех, почитай, переругала, пока шли.

— Ничего я не ворчала, — с достоинством возразила Аксинья, хотя по её лицу было видно, что обвинение недалеко от истины. — Просто сказала, что дитя есть дитя, будь оно хоть трижды высочество, и что ежели не кормить как следует да не давать поспать, из любого богатыря хворого сделать недолго. Вот и весь мой ворчный сказ.

Она полезла в узелок, который принесла с собой, и вытащила оттуда небольшой глиняный горшочек, повязанный тряпицей, — мёд, судя по запаху, ударившему в нос даже сквозь плотную ткань, тёмный, липовый, с той характерной горчинкой, которую ни с чем не спутаешь. Поставила его на столик у кровати с видом человека, совершающего обряд куда более серьёзный, чем простая передача гостинца.

— Вот, с моей пасеки, — сказала она. — Сама с сотами возилась, не покупное. Ешь по ложке поутру да на ночь, глядишь, и хворь всякая улетучится, не то что от лекарских капель ваших дворцовых, толку от которых на грош, а платят за них, поди, как за золото.

Разговор о ложках и мёде должен был быть совершенно проходным, ничего не значащим фоном, — и вышло бы так, если бы Аксинья, окинув меня ещё раз оценивающим, материнским взглядом, не спросила, понизив голос, уже без прежней бодрой ворчливости:

— А не страшно тебе было вчера, соколик? Ты уж не таись от меня, я не ключница, не разболтаю по дворне. Марфа сказывала, ты вечером тихий такой сделался, будто подменили.

Вопрос был устроен ровно так, как и полагается вопросу от человека, которого нечего опасаться, — прямой, без придворной обёртки, без второго дна, — и именно поэтому он застал меня врасплох куда сильнее, чем осторожная, полная скрытых уколов реплика Екатерины накануне. Я открыл рот, чтобы ответить что-нибудь такое же уклончивое, как весь вчерашний вечер, — и вместо этого, где-то на дне, там, где рождаются мысли раньше, чем успевают стать словами, произнёс сам себе, коротко и совершенно буднично: тихо, Александр, всё хорошо, не при мальчишке же.

Я не сразу понял, что случилось. А когда понял — то не вздрогнул, не отпрянул внутренне, как следовало бы ожидать от человека, поймавшего себя на чужом имени в собственной голове. Имя просто было там, спокойно и без усилия, будто оно всегда так и называлось — не то, которое мне дали чужие люди в первый же час моего нового существования, а то, каким я сам, без спроса и без объявления, назвал себя внутри, обращаясь к себе так, как обращаются к себе самым естественным образом, не задумываясь, чьё оно на самом деле. Подмена случилась настолько тихо, что я даже не смог бы указать точный момент, в который она произошла, — как не замечаешь миг, когда чужая обувь наконец разнашивается по ноге и перестаёт казаться чужой.

— Немного было, — сказал я вслух, уже спокойнее, чем секунду назад. — Не страшно, скорее... непривычно. Много всего разом.

— Оно и понятно, — кивнула Аксинья, принимая ответ без дальнейших расспросов, с той лёгкостью, с какой принимают объяснение, не требующее проверки. — Ты у нас с малых лет такой — всё думаешь больше, чем говоришь. Я ещё когда тебя грудного качала, замечала: другие орут не пойми с чего, а ты всё будто прислушиваешься к чему-то своему. Мамка моя покойная, царствие ей небесное, говорила: этот в тихом омуте весь век проживёт, не в крике.