Он обернулся, кивнул с той же лёгкостью, с какой принял моё обещание в первый раз, — ничего в его лице не изменилось, ни один мускул не дрогнул в знак того, что он заметил хоть что-то необычное в том, как я его назвал. Для него ничего и не изменилось: он всегда был просто Егоркой, и то, что барчук наконец-то обратился к нему как к самому себе, а не как к функции при матери, прошло мимо него незамеченным, растворившись в обычном утреннем прощании.

Для меня — не прошло.

Дверь за ними закрылась, оставив в комнате запах мёда, парного молока и чего-то ещё, простого и тёплого, чему я пока не подобрал названия, и я ещё долго сидел, глядя на брошенных на полу оловянных солдатиков, выстроенных в боевой порядок ради сражения, которое, кажется, так и не успело начаться.

За окном, судя по звукам, доносившимся снизу со двора, день шёл своим чередом — кто-то гнал что-то поскрипывающее по гравию, переговаривались женские голоса, где-то далеко, приглушённо, лаяла собака, — и вся эта обычная, ничем не примечательная жизнь дворца, которая накануне казалась мне сплошной чередой ловушек и проверок, сегодня утром вдруг обернулась чем-то куда более простым: местом, где, оказывается, кроме придворных с их взглядами и вопросами, жили ещё и такие люди, как Аксинья и Егорка, для которых я был не задачей на сообразительность, а просто своим — тихим, задумчивым, но безусловно своим.

Я подобрал одного из брошенных на полу солдатиков — того самого, что «за шведа», — покрутил его в пальцах, разглядывая облупившуюся краску на мундире, и подумал, что если уж мне предстоит выяснять, зачем я здесь, то начинать, пожалуй, стоит именно с этого: не с досье, не с ревизий, не с того, что умел когда-то давно человек, чьё имя я по-прежнему не мог вспомнить, а с самого простого — понять, кому здесь можно доверять без оглядки, а кому пока рано.

Список, начавшийся этим утром, был короче некуда. Но он, по крайней мере, был.