Утро началось не с чужих рук, деловито возящихся с пуговицами, а с тишины — долгой, ничем не потревоженной, в которой я успел не то чтобы вспомнить, кто я такой, а хотя бы заново привыкнуть к самому факту, что просыпаюсь не в своей постели. Свет за окном был серый, ровный, утренний, без вчерашней тревожной желтизны свечей, и первые несколько минут я просто лежал, разглядывая незнакомый потолок с трещиной у самого карниза, похожей на реку на карте, и позволял себе ничего не решать.

Тело, во всяком случае, вело себя спокойнее, чем накануне, — то ли оттого, что за ночь я всё же успел с ним хоть немного сжиться, то ли просто потому, что лежать неподвижно оказалось куда менее рискованным занятием, чем ходить, кланяться и держать ложку. Я пошевелил пальцами под одеялом — маленькими, детскими, с обкусанным где-то давно, ещё до моего появления, ногтем на указательном, — и впервые за эти сутки задержался на этой мысли не с испугом, а с чем-то вроде осторожного любопытства: чья-то давняя привычка грызть ногти пережила своего первоначального хозяина и теперь принадлежала мне так же безусловно, как всё остальное в этом теле.

Марфа Кузьминична заглянула рано, принесла воды для умывания и, не дожидаясь вопроса, объявила, что нынче учения не будет — лекарь, вызванный вчера вечером по настоянию гувернантки, нашёл у меня «утомление от долгого стояния на службе» и прописал покой на день, а Лагарпу передали, чтобы явился только завтра. Я выслушал это с тем странным, двойственным облегчением, какое испытывает человек, узнавший, что его выдуманная накануне отговорка неожиданно подтвердилась чужим, куда более авторитетным мнением. Один день без необходимости держать лицо перед взрослыми, ожидающими от меня то ответов не по годам, то, наоборот, детской беспечности, показался подарком, которого я, конечно, не заслужил, но принять был вполне готов.

Подарок, впрочем, оказался не совсем безусловным. Не прошло и часа, как в дверь тихо, но настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа — которого от десятилетнего барчука, видимо, и не требовалось, — в комнату протиснулась женщина, каких я ещё не видел за эти неполные сутки: невысокая, коренастая, с обветренным, широким лицом и руками, которые даже в покое выглядели так, будто минуту назад закончили какую-то тяжёлую работу и вот-вот примутся за следующую. Одета она была просто, без всякого намёка на дворцовую ливрею — крестьянский сарафан, платок, повязанный на особый, свой манер, — и вошла в комнату не с поклоном, а с той стремительной, не терпящей возражений заботливостью, с какой матери входят к разболевшимся детям вне зависимости от того, чьи это дети и в каком доме дело происходит.

За подол её держался мальчик — крепкий, круглолицый, с тем же обветренным румянцем на щеках, что и у неё, явно её сын, ровесник тому телу, в котором я теперь обитал, разве что чуть плотнее сбитый, привычный, судя по посадке плеч, скорее к беготне по двору, чем к неподвижному стоянию на службах. Рубаха на нём была чистая, явно надетая по случаю визита во дворец, но всё равно сидела мешковато, как сидит одежда на детях, которых одевают не для красоты, а чтобы не мёрзли, и башмаки — не новые, но крепкие, с той характерной стоптанностью на внешней стороне подошвы, какая бывает у детей, предпочитающих бегать, а не ходить. Он смотрел на меня без всякого придворного подобострастия — скорее с обычным детским любопытством, каким смотрят на приятеля, который вчера был здоров, а сегодня почему-то слёг.

— Ну, здравствуй, соколик, — сказала женщина, не спрашивая позволения, присела на край кровати и без всякой церемонии положила тыльную сторону ладони мне на лоб — жест настолько простой и настолько давно, судя по всему, привычный для нас обоих, что тело отреагировало раньше меня самого: я не отпрянул, не удивился, а как будто именно этого и ждал. — Жару вроде нет. А то весь дом гудит — расхворался барчук, расхворался, а отчего — никто толком не скажет.

— Здравствуй, Аксинья, — ответил я, и снова это была реплика, вышедшая изо рта прежде, чем я успел её обдумать, но на этот раз, против обыкновения, я не почувствовал того холодного зазора между собой и произнесённым, какой чувствовал вчера с Марфой Кузьминичной и Прокофием Ильичом. Что-то в её лице, в её манере садиться без спроса, в самой тяжести её руки на моём лбу отзывалось не выученным этикетом, а чем-то более старым и более простым — узнаванием, которому не было нужды объяснять себя.

— Не расхворался я, — добавил я чуть тише. — Так, задумался вчера не вовремя.

— Задумался он, — фыркнула Аксинья беззлобно, убирая руку и оправляя одеяло с той же деловитой уверенностью, с какой минуту назад его касалась. — В твои-то годы задумываться. Ты бы лучше о каше думал да о том, чтоб во дворе побегать, а не о чём там взрослые думают. Егорка вон третий день спрашивает, когда ты опять с ним на пруд пойдёте лягушек пугать, а тебе, вишь, задумываться приспичило.

Мальчик у двери — Егорка, значит, хотя я тут же поймал себя на том, что мысленно всё ещё называю его «сыном кормилицы», будто имя было для меня чем-то одолженным, а не собственным его свойством, — шагнул ближе, явно приободрённый упоминанием пруда.