Он сказал Норе, что теперь у них есть целая вечность, но пока он втирал заживляющий гель в ее задницу, в его разуме зрело тревожное, навязчивое предчувствие. Что-то было невероятно неправильно, но ясность ускользала от него. С тех самых пор на Лемидах, когда всё его снаряжение вышло из строя разом, и даже до этого, когда части его брони или оружия давали сбой, казалось, будто когти смерти впились в него, твердо намереваясь утащить на дно.

Единственным способом оградить Нору от его несчастий было бы убедиться, что между ними не существует никаких связей. Что она для него — не более чем случайный человеческий образец, подобранный по стечению обстоятельств.

Невозможно.

Как он сможет притворяться перед другими, что она ему не нужна?

Он как-нибудь всё исправит. Вынесет любое наказание, чтобы сохранить ее. Даже если станет похожим на своего отца, с ног до головы покрытым клеймами за все нарушенные клятвы.

Как и его отец, Айрик мог использовать хранилище, чтобы выторговать больше свободы. Он был уверен, что если Нора будет под его рукой и будет напевать одну из своих песен, замок откроет ему доступ.

У него внутри всё затрепетало, когда он представил, как приведет Нору в последнее место, где он был хоть немного счастлив очень недолгое время до нее — в поместье Джортаг. Он отведет ее в свою детскую комнату и покажет те самые ледяные горы, на которые смотрел из окна, будучи маленьким ребенком. От того времени осталось не так уж много воспоминаний, но это не имело значения — они создадут новые.

Неужели именно это его отец чувствовал к его матери? Тот же сводящий с ума инстинкт — запереть Нору в осыпающихся стенах поместья, которое, как знал Айрик, Вейнари превратят в его тюрьму, как когда-то превратили в тюрьму его отца. Настаивая на том, чтобы он оставался рядом с хранилищем в наказание за то, что совершили его предки — создав хранилище запретных вещей, а затем закрыв доступ почти для всех, кроме своей собственной крови.

Но… с Норой поместье Джортаг не казалось бы тюрьмой. Оно казалось бы раем. Местом, где, если бы она захотела, он бы размножался с ней в каждой комнате, пока у них не появился бы ребенок.

Чтобы они могли отобрать вашего ребенка, как отобрали тебя.

Его пальцы сжались в волосах Норы; тело окатило раскаленной добела яростью при мысли о том, что ее или ребенка, которого он однажды в нее заложит, оторвут от него.

Синий свет вспыхнул в небе, превращая ночь в день. Пронзительный визг вонзился в уши, когда свет начал опускаться на них. Лаки вскочил, но тут же рухнул на больную лапу. Айрик потянулся к нему, схватил за хвост и притянул к себе.

Нет.

Не слыша этого свиста, Нора лишь ткнулась носом в грудь Айрика и крепче обняла его.

— Спокойно, — приказал Айрик Лаки, не сводя глаз со света. Медленно он приподнялся, выскальзывая из ее тела со страшной душевной болью.

Этого не может быть, безнадежно подумал он.

Дрозекар, который отправляли только к моразирам, завис над городской площадью — слишком огромный, чтобы поместиться, не повредив здания и не высвободив кудру.

Айрик опустился за стенку фонтана, прижимая голову Норы к своей груди. Кем бы ни был тот моразир, что искал их, он, должно быть, предположил, что Айрик направится в город, как только обнаружит пустой страйкер на скале.

На затылке закололо от пронзительного чувства. Жуткая тишина, лишенная даже стрекота насекомых, повисла в воздухе, пока дрозекар зависал на месте — его нейронный двигатель, без сомнения, отверг парк как подходящее место для посадки. Он снова рванул в небо, и его тяга была настолько мощной, что оконные стекла взорвались, осыпаясь дождем из осколков.

Лаки распушил шерсть, укрывая их своим хвостом.

— Спасибо, — прошептал Айрик существу, чей хвост дрожал над ними.

Всё будет хорошо.

Но даже голос в его голове дрожал.

Битое стекло звякнуло от вибрации земли, а затем замерло. Должно быть, дрозекар совершил окончательную посадку где-то неподалеку.

Сердце Айрика сорвалось в бешеный спринт. Глаза жгло. С Норой он только-только снова почувствовал тепло солнца, и хотя ночь, из которой он вышел, была слишком долгой, свет всё еще сиял — ярче, чем он когда-либо помнил. Он прижал ее к себе еще крепче; его пальцы скользнули по выступам ее позвоночника и ребер — они стали чуть более заметными, чем когда он только нашел ее.

Если бы она не спала, она бы сказала ему, что всё будет окей.

Прежде чем разбудить, он поцеловал каждый из десяти кончиков ее пальцев, затем веки и, наконец, губы.

— Просыпайся, демонические глаза, — сказал он, касаясь кончиков ее ресниц. — Пора двигаться.

Издав тихий недовольный звук, Нора приподнялась, оглядываясь заспанными глазами.

— Одевайся, — сказал он. — Нам нужно уходить.

Она моргнула, всё еще полусонная. Судьбы, услышьте его: он будет беречь каждый осколок ее разбитого сердца до тех пор, пока однажды она не будет готова сложить их обратно воедино. И хотя он не признавался в этом, он знал, что она уже держит его сердце — целое и невредимое.

Айрик использовал гравитацию своего меча, чтобы расчистить для нее путь среди стекла.

— Пришли другие. Другой моразир. Надень свою футболку. И штаны.