— Моя ссора с ним не должна была затрагивать никого другого, — он тяжело вздохнул, начал хлопать себя по карманам и вытащил горсть мелочи. — Возьми. Езжай домой.

Я не поняла: он имеет в виду «домой», как в мою квартиру, или «домой» в смысле «ты уволена, иди куда хочешь».

— Это что?

— На проезд.

— Ты не можешь меня уволить… — запротестовала я.

— И не увольняю. В клинике ты нужна. Ты хорошая медсестра. Просто поезжай домой.

Я с подозрением покосилась на его ладонь.

— Ты потом всё расскажешь?

— Если смогу. Дай мне ещё одну ночь. — Его взгляд вглядывался в мои глаза, и я надеялась, что он найдёт там то, что ищет. — Мне пора на работу, Эди. Сделай мою жизнь хоть раз чуточку проще и сделай, как говорят.

Я нахмурилась, но всё же протянула руку, чтобы он высыпал туда мелочь. Когда я сдалась, он чуть расслабился, и я вдруг поняла: он просто смертельно устал.

— Ты, должно быть, так же вымотан, как и я. Тебе бы сегодня отдохнуть. — Я прикусила язык, чтобы не предложить ему пойти ко мне и побыть в покое хоть немного. Не чтобы воспользоваться его добротой, а просто чтобы позаботиться о нём, так же, как последние два дня он заботился обо мне.

Его поза чуть смягчилась.

— Хотел бы, но не могу. — А потом он снова выпрямился, словно заново взвалил на плечи все свои тяготы. — Иди домой и приходи в себя. Это приказ врача. Тем более я сомневаюсь, что дед Олимпио согласится снова тебя принять.

Да, я устала. Мне нужен был душ. От меня всё ещё пахло дымом, и я почти не сомневалась, что на рубашке осталось пятно от той отвратительной припарки.

— Но что ты будешь делать? Ты ведь так же устал, как и я.

Он мягко улыбнулся.

— Устал. Но мне надо идти на работу.

***

Я села на ближайший поезд. Вышла на своей остановке и пошла домой. Дверь была закрыта, но Гектор оставил её незапертой.

Минни была невероятно рада меня видеть и громко мяукала, следуя за мной по пятам по всей квартире.

— Знаю, знаю, — я потрепала её по макушке, а потом разделась и пошла в душ.

Когда закончила, поставила телефон на зарядку. Три встревоженных звонка от мамы и один личный от Питера, сообщить, что я веду себя ужасно. Я и по тону вчера всё поняла, поэтому удалила сообщение, даже не дослушав. Я перезвонила маме, стараясь звучать одновременно больной и в безопасности, и перенесла наш ужин на ранний вечер.

***

Спустя пять часов сна и двенадцать нажатий на кнопку «отложить» будильник я снова встала. Было всего три часа. Я собрала волосы, которые после сна с мокрыми легли странными углами, и направилась к вокзалу. Сошла на остановке перед маминой, чтобы купить ей небольшой букет цветов в дорогом винном магазине. Потом снова запрыгнула в поезд, вышла и дошла до её двери.

Три стука и я замерла в ожидании. Тишина. Я уже подняла руку, чтобы постучать снова, когда дверь открылась. Питер.

— Привет…

— Мама спит. — Он вышел наружу и прикрыл за собой дверь.

— Я могу подождать…

— Она не спала всю ночь, сходила с ума от беспокойства за тебя. Я не стану её будить после того фокуса, что ты выкинула.

— Прости, — сказала я, пытаясь дотянуться до дверной ручки. Он не отбил мою руку, но я видела, что эта мысль у него мелькнула. — Я правда болела!

Он окинул меня взглядом с ног до головы. Вид у меня был усталый, может быть, но точно не больной. А он знал, как выглядит настоящая болезнь. Настоящая болезнь сейчас спала внутри.

— Я не вру! — возразила я.

— Потише, — рявкнул он.

— Питер… она моя мама. Ты не можешь запрещать мне её видеть, — отрезала я.

— Сейчас ей нужен покой больше, чем твоя встреча. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Слушай, Эди, мы с тобой всегда ладили. Так что даю тебе ещё один шанс. Но не сегодня. Не прямо сейчас. Я скажу ей, что ты заходила.

Я не могла поверить, что меня не пускают. Хотелось накричать на него, но какой в этом толк? Только разбужу маму, она доковыляет до двери и увидит, как мы ссоримся. Этого точно не надо.

— Вот. — Я протянула букет. — Это для неё.

Он опустил взгляд на цветы, но не взял.

— У неё нейтропения. Ты должна это понимать. — И с этими словами он вернулся в дом и закрыл дверь.

ГЛАВА 26

Люди с нейтропенией не могут получать ни цветы, ни свежие фрукты или что-то ещё, что может нести на себе микробы. Я это знала: на отделения реанимации и интенсивной терапии вообще нельзя приносить цветы. И, конечно, у мамы была нейтропения, после всех этих курсов химиотерапии. Ей повезло, если в организме осталось хоть четыре целых лейкоцита, чтобы как-то между собой «поработать», словно последние хлопья Cheerios, одиноко плавающие в миске.

Я не могла поверить, что всё это случилось, пока ехала домой. Что я забыла про это, и что Питер меня отшил. Я вернулась в свою квартиру на поезде, оглушённая и злая, и едва вспомнила, что надо выйти на своей остановке. На улице моросил дождь. Я была на полпути вверх по лестнице к своей квартире, когда сообразила, что оставила цветы на сиденье.