При упоминании его имени, я уверен, мой цвет стал таким же плохим, как у Конвея. Но к этому моменту я чувствовал себя настолько подавленным, что моя тревога притупилась. Также абсурдная мысль, и сбивающая с толку, утешила меня и в некоторой степени успокоила мои опасения по поводу встречи с мистером Брауном: к тому времени, когда я осквернил его дочь, она, по-видимому, была мертва уже несколько месяцев. Неужели я всё это вообразил? Эта возможность была так заманчива. И всё же гроб был пуст. Я не мог избавиться от этой мысли.

Мы молча пошли обратно к таверне. Ручей протекал у дороги, и когда мы дошли до него, Конвей подошёл к воде, чтобы умыться. Я поднял фонарь над ним. Он яростно тёр кожу предплечий, рук и пальцев, под ногтями. Он плеснул холодной водой в лицо. Верхняя часть его рубашки и жилета, а также волосы промокли. Когда он закончил, я подал ему пиджак, и мы продолжили путь по дороге. Звуки ночи, такие яркие и тревожные для меня раньше, теперь едва доходили до меня. Ноги Конвея волочились по земле. Никто из нас не говорил. Я чувствовал, что должен что-то сказать, попытаться утешить его, но я не мог придумать ничего подходящего.

Было уже за полночь, когда мы добрались до места. Я никогда не был внутри таверны и держался позади, ожидая, пока Конвей поведёт. Как будто это было совершенно естественно, он толкнул деревянную дверь. Жёлтый свет хлынул наружу, и это утешило меня после темноты кладбища и дороги. Я последовал за ним.

Мистер Браун был единственным посетителем. Хозяин таверны, который, очевидно, сидел с ним, встал при нашем приближении. Он сказал, что мы можем оставаться сколько угодно, и что мы должны погасить свечи, когда закончим, затем он удалился наверх, в свои комнаты.

Старше и меньше, чем я ожидал, мистер Браун был человеком скромной внешности. У него были белые волосы и белая борода. Перед ним стояла кружка с элем, которую он осушил, когда мы сели. Браун смотрел на меня без малейшего намёка на узнавание.

— Мой друг, преподобный Тиллинхэст, — сказал Конвей в качестве представления. — Он тоже присутствовал.

Браун кивнул, затем снова обратил внимание на Конвея. Несмотря на сиропообразную тупость, нахлынувшую на меня на кладбище, моё сердце билось быстро. Но расплаты не было. Мистер Браун не знал меня.

— Я не смог предотвратить это, — сказал Конвей мистеру Брауну.

Браун кивнул. — Они что-нибудь нашли?

Конвей вздохнул и прижал пятки ладоней к глазницам. — Они верят, что нашли, но я даю вам слово, что не было ничего необычного.

— Кого?

Конвей снова вздохнул. — Они надругались над телом второй мисс Браун.

Я ждал, что он упомянет пустой гроб Лины, но он так и не сделал этого. Я не уверен, почему — учитывая причину всего гротескного предприятия, кажется невероятным, что Конвей ничего не сказал об этом. Я могу только предположить, что он — как и толпа, которую мы оставили на кладбище, — был охвачен другим ужасом и не обратил внимания на пропавшее тело. Что касается меня, я слишком боялся мистера Брауна, чтобы рискнуть привлечь к себе внимание, сказав что-либо.

Браун кивнул. — Дай Бог, теперь у меня будет покой.

— Воистину, — сказал Конвей.

Браун поблагодарил его за помощь, затем надел пальто и покинул нас, выйдя в ночь. Конвей спросил, есть ли у меня деньги, и я протянул ему свой кошелёк. Оставив монеты на полке в дальнем конце комнаты, он достал бутылку спиртного и два стакана и налил каждому из нас. Это был первый из многих в тот вечер. Конвей осушил свой стакан и сказал: — После сегодняшней ночи я не более чем обычный мясник. Мне нужна новая профессия.

Я успокаивал его, конечно. Я сказал ему, что он сделал всё возможное, что произошедшее случилось бы независимо от его присутствия, и что, присутствуя, он, возможно, предотвратил больший вред. Всё это он отрицал. Конвей чувствовал, что он, возможно, оправдал или узаконил увечье. Он опасался, что подпитывал традицию, что могут произойти ещё эксгумации. Когда я заметил, что события вечера казались ужасным пережитком далёкого прошлого, Конвей ответил, что боится, что это скорее видение будущего. Мои попытки облегчить его вину были бесплодны. Он пил быстро, и я не мог за ним угнаться.

— Я знаю, как они должны выглядеть, но никто здесь не знает, — сказал он внезапно, после того как некоторое время сидел молча.

Я спросил, что он имеет в виду.

— Никто здесь не знает, как они выглядят, когда гниют, — сказал он. — И я могу представить, что это не имело бы смысла, если бы вы никогда этого не видели.

Вот что он имел в виду: он пытался объяснить на кладбище, что состояние второй мисс Браун было ожидаемым, но толпа не поверила ему. Я спросил, откуда он знает.

— Один из моих профессоров, — сказал он, его голос теперь был слабым и дрожащим. Он был совершенно пьян. — Он был на войне. Увлекался фотографией. У него была большая коллекция. Он часто показывал нам фотографии. Раны, ампутации. Люди из лагерей, худые, как скелеты. И тела, лежащие в полях. Как они раздувались, как кожа темнела. Но никто здесь не знает. Или не помнит. Или ему всё равно.