Тиллинхэст снова подошёл к входной двери и сел на нижнюю ступеньку лестницы, локти на коленях. Он замер, даже перестал дышать, и прислушался. Он не слышал ничего. Он представил Сару, распростёртую на мужчине в подвале. Затем он представил, что он сам — тот мужчина в подвале. Он покачал головой, чтобы развеять мысль. Кто был этот мужчина? Тиллинхэст скоро узнает. Он уберёт всё за неё, разденет его, вымоет, завернёт во что-то, опустит в землю. Тиллинхэст осмотрит вещи в поисках улик о личности мужчины, а затем сожжёт их в печи внизу. Он не возражал против уборки, он привык к ней, она будет уставшей, это будет приятным делом, которое он сможет сделать для неё. И он узнает, кто этот мужчина, что заставит его чувствовать себя лучше, если он не будет слишком зацикливаться на деталях. Он сможет внести мужчину в список. Ещё одна его жертва. Он сможет взять на себя ответственность за него, что защитит Сару и что также, как он думал, развеет это плохое чувство. Это чувство было похоже на то, как если бы ты находился по другую сторону закрытой двери, слыша счастливые голоса внутри, но не в силах разобрать их слов.

Он не мог переключить свой ум на другое, он не мог отвлечься. Поэтому Тиллинхэст вернулся в кабинет и достал своё признание.

Глава двадцать пятая

Наступил назначенный день эксгумации. Конвей прислал мне письма, которые держали меня в курсе. Он навещал меня реже. Я думал, что это естественно — он, я полагал, был занят своей работой и дополнительным давлением, связанным с управлением тем, что он считал извращённой, опасной истерией. Теперь я думаю, что хотя всё это было правдой, его отдаление было также связано с тем, что его собственное здоровье к тому времени быстро ухудшалось.

Его последнее письмо, подтверждающее дату, время и место — баптистское кладбище, в следующую пятницу, в одиннадцать часов ночи — содержало деталь, которая была для меня весьма удивительной и ужасной. Я поражаюсь, что не заметил этого раньше, но до той последней записки Конвей ни разу не упоминал мне имя семьи, о которой шла речь. Если вы читали эти страницы, я уверен, вы поняли это задолго до меня. Тела, подлежащие эксгумации, принадлежали членам семьи Браун.

Эта деталь ничего не значила для Конвея. Он упомянул её небрежно. Мистер Браун и его соседи назначили время и не поддадутся на уговоры. Имя Браун, написанное чёрными чернилами Конвея, казалось мне выжженным на странице. Его края светились, мерцали. Моё сердце билось быстро, и меня накрыла волна тошноты.

Моей первой мыслью было, что я ни при каких обстоятельствах не могу присутствовать. Я не мог встретиться с Браунами. Я, и только тогда эта мысль пришла ко мне в такой нестираемой формулировке, осквернил их дочь. Я наслаждался этим и представлял, как сделаю это снова. Я начинал думать о том, чтобы причинить себе вред, чтобы не делать этого снова. Я не мог встретиться со стыдом или их гневом. Я боялся того, что может случиться со мной, и был парализован знанием, что, что бы это ни было, я, безусловно, заслужил это. Я заслужил в пять раз больше того, что они могли бы мне воздать. Но я был трусом, и я хотел пощадить себя.

Я придерживался этой позиции, возможно, три дня, но я не осмеливался заявить о себе, ответив на письмо Конвея. Поскольку он перестал так часто навещать меня, мы часто переписывались, иногда прося мальчика подождать, чтобы мы могли ответить на записки с обратной почтой. Моё молчание было поэтому заметным, и оно вскоре привело Конвея ко мне.

Я увидел, что он изменился: худой, бледный, тени под глазами. Однако я предположил, что это из-за стресса. Я не придал этому значения. Трусость момента пересилила трусость долгосрочную: глядя на друга, я не мог сказать ему, что не поддержу его. И поэтому я согласился присутствовать на эксгумациях, которые уже быстро приближались. Он знал, я думаю, что я намеревался отказаться, и я увидел боль на его лице. Я не мог причинить больше. В те дни я был тщеславен. Я остаюсь таковым, но природа моего тщеславия, я думаю, изменилась. В юности я хотел, чтобы люди хорошо думали обо мне. Теперь я не хочу, чтобы они думали обо мне вообще. Это старое тщеславие помешало мне спрятаться, требовало, чтобы я присутствовал, несмотря на мой страх.

Меня отвлекали и другие заботы. За неделю до этого меня вызвали к банкиру моего отца в Провиденс. Он сообщил мне, что стоимость имущества моего отца полностью исчерпана, и мне нужно найти новый источник дохода или продать часть недвижимости: дом или церковь. Я сказал ему, что обдумаю варианты и свяжусь с ним, как только решу, но по правде говоря, моё решение было принято до того, как я покинул его офис, чтобы вернуться домой в тот день: я откажусь от церкви и дома и покину Уксфорд. Чем больше я размышлял об этом решении, тем легче себя чувствовал. Я уеду в новое место, стану кем-то новым. Я освобожусь от тени отца, тени моего греха, моего страха перед мистером Брауном. Мои низменные инстинкты, теперь пробуждённые, казалось, доминировали в каждый мой момент, во сне и наяву. Возможно, думал я, если я уеду, я смогу освободиться от них, вести хорошую, чистую жизнь. Я никому не сказал, но был полон решимости.