Плохое чувство снова нахлынуло. Он всё меньше и меньше мог его выносить. Чем больше времени он проводил, задерживаясь на деталях, тем более густой и осязаемой становилась его вина и отвращение. Это было почти так, будто ему приходилось выкрадывать имена, прежде чем это чувство закрывало его. Настало время переключиться на другую работу. Теперь, когда он исписал бумагу с обеих сторон, он не мог перевернуть её, чтобы спрятать имена. Вместо этого он убрал список в верхний ящик стола. Он притянул к себе признание, перечитывая последний абзац, который написал, и понимая, почему остановился на этом месте. Но обойти это было нельзя. Это было сердцем истории. Её нужно было пересказать.

Я был почти без чувств, когда вошёл в дом, и зрение стало очень тусклым,  — написал он, — но я мог различить тепло и понять что-то о мягком жёлтом свете. Мой спутник провёл меня к низкому дивану или кровати и помог сесть. Я не мог хорошо видеть, и в ушах шумела кровь, но я мог сказать, что моя одежда, пропитанная водой и негодная, замёрзла. Я чувствовал, как она хрустит, когда я опускался. Мой спутник раздел меня быстро и без смущения. Я думал тогда, что не знаю, где я, но теперь я думаю, что желание снова увидеть женщину привело меня обратно. В конце концов, я проходил мимо этого места по пути к Муни.

Она укутала меня в одеяло и оставила перед камином. Я заснул. Я спал, я думаю, долгое время. Когда я проснулся, мне было очень плохо. Меня тошнило, я был слаб, болела голова, но зрение прояснилось. На диване рядом со мной лежал груз, человек, сидящий там, я скоро понял, и когда я поднял глаза, я узнал женщину из сада. Я всё ещё не знал её имени. Она держала миску с какой-то кашей и кормила меня. Я пытался запротестовать, униженный её предположением, что я не могу есть сам. Она передала мне ложку с видом нетерпения, и я сразу же пролил её на одеяло. Она убрала за мной, и я подчинился её заботе. Я всё ещё был голым, и мне было стыдно, но прямота её взгляда и то, как она взаимодействовала со мной — твёрдо, нежно, но без сантиментов — стёрли моё неудобство.

После еды меня снова вырвало. Женщина держала ведро и вытирала мне лицо. Я был очень изнурён и проводил много времени во сне. Когда она пришла кормить меня снова, я был более бдителен. Я спросил, где моя одежда. Она сказала, что отнесла её стирать и сушить, и скоро вернёт. Она принесла мне шерстяные кальсоны и нижнюю рубашку и помогла их надеть. Я всё ещё очень остро ощущал, что я в состоянии раздеваться, в котором меня не видел никто, кроме Джона Конвея, много лет. Мне было неловко, но снова прямота женщины не оставляла места моему стыду. Более того, она заставляла меня чувствовать, что мои опасения были ребяческими.

Вечером моего второго дня с ней мне позволили есть самому, и я справился лучше. Я ел медленно, и когда закончил, она убрала пустую миску и вернулась с двумя маленькими бокалами какого-то креплёного вина. Я начал возражать, что не хочу, но она сказала, что я должен выпить, чтобы восстановить силы. Я не хотел, потому что моё изнеможение, моя болезнь освободили меня от той бури, которую я испытывал — я был просто слишком уставшим. Я боялся, что вино вернёт меня к прежним мучениям, и я также боялся, что оно подстегнёт те дурные мысли, то жжение. Она настояла, и я в конце концов согласился. Женщина подбросила дров в огонь, и в её движениях была непривычная неуклюжесть. Казалось, она неохотно приближается к пламени — она держала топливо на вытянутой руке и отворачивала лицо, когда каждое полено падало в угли. Она боялась этого, понял я.

По мере того как лихорадка моей ранней болезни отступала, я стал осознавать шёпот в сочленениях моего скелета, будто гладкие поверхности всех мест, где одна кость встречалась с другой, стёрлись или были загрязнены песком. Хруст внутри меня — тогда только тихий, хотя он усиливался в последующее время — казался почти слышимым. Его сопровождало давление, как будто мои суставы могли раскрыться, расшириться и исказить меня в какую-то странную новую форму. Что-то нарастало внутри меня, одновременно манящее и пугающее. Грядут перемены.

Я спросил её имя, и она сказала, что её зовут Лина Браун. Я спросил, живёт ли она одна, и она сказала, что мы в доме её отца на его ферме, что её мать и некоторые из её братьев и сестёр тоже там живут, но все путешествуют. Я спросил, не беспокоит ли её одиночество, и она ответила, что ей нечего беспокоиться. Это напомнило мне о навязчивости и неподобающем характере моего присутствия, и я сразу сказал, что уйду завтра, что у меня есть друзья, которых я могу связать, и они позаботятся о том, чтобы я благополучно добрался до дома, и позаботятся обо мне, если потребуется.

Она сказала, что я слишком слаб, чтобы меня перевозить, что это не навязчивость, и что она предпочитает, чтобы я не сообщал своим друзьям о моём местонахождении. Она боялась за свою репутацию.

Я не был и никогда не был мирским человеком. Тогда я был наивен и крайне застенчив. Одно упоминание об этой стороне жизни заставило меня уступить её желаниям. У меня не было опыта, чтобы противостоять ей. Я остался.