Я был так уставш и так слаб, и я скоро начал дремать, откинувшись на диван. Мои глаза, должно быть, закрылись, потому что внезапно передо мной оказалось лицо женщины, её вес придавил меня, её запах — не похожий на запах живого тела, а на растительную массу — наполнил мои ноздри. Её лицо было очень близко к моему. Она обняла меня, и сначала я был слишком потрясён, чтобы двигаться, а затем, мне стыдно признаться, я ответил на объятие. Лина сказала, что мои руки очень холодные. Теперь, когда я вспоминаю, меня сильно тревожит, что она так сказала. Она сказала что-то ещё, чего я не понял тогда, но теперь, как мне кажется, начинаю понимать, — она сказала, что чувствует это во мне.

Я сказал, что не был мирским. Я пришёл к большинству вещей в жизни поздно, а к некоторым, слишком рано. Хотя я знал, что делают мужчины и женщины, из натянутых разговоров с отцом около моего совершеннолетия и из изучения некоторых томов, некоторых научных, многих менее научных, которые он хранил в своём кабинете, я определённо не был опытным любовником. Но когда Лина Браун коснулась меня, я почувствовал другого Тиллинхэста, живущего внутри меня, скрытого до того момента, который поднялся и захватил меня. Он овладел мной и использовал меня; он был актёром, я был инструментом, марионеткой. Там, где я был мягким, бледным и жалким, он был человеком аппетита. Он увидел свой шанс и захватил контроль. Это должен был быть кто-то другой. Я знаю, что это должно быть так, потому что я никогда не смог бы собраться с этими действиями. Я едва мог даже представить их. Я краснею, вспоминая их сейчас.

Это звучит так, будто я не был ответственен или не присутствовал. Это, конечно, ложь. Правда, что Лина Браун инициировала нашу встречу, но я был более чем добровольным участником, и я помню, даже сейчас, с совершенной ясностью, что произошло. Я имею в виду, что я предполагал и до сих пор предполагаю, что я не способен на ту отрешенность и страсть, любопытство и даже творчество, которые я проявил в тот день. Должно быть, я способен. Это представление о себе, которое, как оказалось, ложно, — не что иное, как притворство, которое я поддерживал всё это время, чтобы пощадить себя, чтобы позволить себе более добрую самооценку, которой я не заслуживаю. Здесь я стираю ложную картину: грех, совершённый в тот день, был моим. Я всецело обнял Лину, я был изобретателен, я был ненасытен. Это закончилось экстазом. Она покинула меня, когда всё было кончено, и я лежал на спине перед камином, наслаждаясь теплом на своей коже. Я чувствовал, что прошёл через какое-то испытание. Я едва мог пошевелиться. Я чувствовал себя опустошённым от всего — от тёмного существа, которое овладело мной, от себя самого.

Снова странно описывать здесь желания и порывы, которые когда-то были столь доминирующими и которых я не испытывал так долго. Действительно, оглядываясь на то, что я здесь написал, я почти удивляюсь, испытывал ли я их вообще когда-либо.

Меня всегда искушала мысль, что Лина сделала что-то, что изменило меня. Но мне никогда не удавалось раскрыть, что это было и когда это случилось. В прошлом это беспокоило меня: если я не знаю, откуда взялось моё недуг, как я могу избежать передачи его другим? На это я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я —  Тиллинхэст оборвал себя и зачеркнул последнюю фразу с такой силой, что порвал бумагу.

На это,  — написал он, — я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я никогда в своей жизни не встречал ни одного другого. Составляя этот рассказ, я пришёл к более сильному подозрению, что к тому времени, когда я почувствовал первые признаки изменений, было уже слишком поздно. Я задаюсь вопросом, была ли роль Лины в том, что произошло, не в том, чтобы трансформировать, а просто в том, чтобы распознать меня. Не так много других причин, которые я могу придумать для её очевидного интереса ко мне. Я не могу удовлетворить вас, читатель, кем бы вы ни оказались. Я не могу сказать вам то, чего не знаю сам. Возможно, Лина могла бы, но я сомневаюсь, что у неё было бы хоть какое-то желание сделать это.

На следующий день она отпустила меня, и я вернулся в свой дом. Я больше никогда не видел её.

Эти страницы Тиллинхэст тоже убрал в ящик стола. Их нужно будет прочитать когда-нибудь, но только после того, как его не станет.

Глава двадцатая

Сара плыла в чём-то более похожем на сон, чем в любом состоянии, которое она испытывала за долгое время, возможно, с самого отъезда из дома. Напряжение в мышцах, хруст и грохот в костях утихли и уплыли прочь. Удушающая паника темноты, судорожные вздохи — всё это ослабевало, мало-помалу. Ей снилось. Снилось и вспоминалось.