Стоять неподвижно, пока она садилась в машину, было для Тиллинхэста всё равно что пытаться подавить чихание. — Желаю вам всего наилучшего, — сказал он. Он смотрел, как она сдаёт назад с парковки и медленно уезжает. Когда звук машины стих, он обошёл дальнюю сторону церкви, подальше от дороги, где между западной стеной и опушкой леса была полоса травы шириной около двенадцати футов. Тиллинхэст опустился на землю и лёг на живот, прижавшись щекой к дёрну. Он глубоко дышал, ожидая, пока тёплое пятно на груди остынет, а запах младенца рассеется, и оба ощущения сменятся сыростью земли. Постепенно его тело расслабилось, покалывание в руках прекратилось. Когда он почувствовал, что несёт только себя, он вернулся к своей машине, но так и не смог полностью избавиться от этого чувства. Женщина преследовала его. И младенец тоже. Он представлял их в маленькой машине, тёплых, наполненных этим особым сочетанием запахов, её лёгкой болтовнёй, их тихим дыханием. Когда они доберутся до дома, полного тех же вещей — и жёлтого света, мягких кроватей, чистых пушистых ковров, ярких окон в осенний день. Когда он вернулся в свой собственный дом, он поднялся по лестнице и прошёл в спальню на чердаке — его спальню, хотя он ею почти никогда не пользовался — и лёг на голый матрас. Это было ужасно, больше похоже на логово животного, чем на комнату человека. Железная кровать заржавела и скрипела, когда он ложился, чехол матраса был в пятнах и порван, обнажая конский волос внутри. Внутренние панели стен были сняты, так что виднелись перекрывающиеся края деревянной обшивки. Шершавые доски и маленькие ниши между ними были домом для пауков и насекомых. Годами ранее он сорвал гнилые шторы с окна и бросил их кучей на пол.

Тиллинхэст закрыл глаза. Они были совсем не похожи, но женщина напомнила ему кое-кого. Лину Браун. Так давно. Где она теперь? Он не думал о ней долгие годы. Тиллинхэст перевернулся на бок и свернулся калачиком. Хотя он всегда избегал вызывать их, его воспоминания о Лине были настолько яркими. Он мог видеть её, возникающую из темноты закрытых глаз. Она приближалась, но всё ещё была далеко.

Его мысли неизбежно обратились к тем, кто был в подвале. Когда он думал о них, Тиллинхэст представлял их спящими, сложенными друг на друга, как на двухъярусных кроватях. Он не боялся их. Он знал, что они не проснутся. Некоторые там были, вероятно, более или менее целыми, возможно, идентифицируемыми. Он мог вспомнить имена. Возможно, ему следовало бы создать какую-то запись. Сколько? Около сотни где-то на территории участка, и из них, он полагал, двадцать восемь всё ещё были погребены. Тиллинхэст закрыл глаза и начал перебирать имена, шепча их себе в обратном хронологическом порядке, отсчитывая до долгого перерыва в его отсутствии. И те, что были до, те, из его юности.

Глава пятая

На следующее утро Тиллинхэст всё ещё лежал в постели, когда странный звук разбудил его. Сначала он не мог понять, что это. На самом деле, звук уже наполовину вплелся в его сон, поэтому ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он происходит снаружи, это реальный звук, звук из дома. Звонил телефон. Механический звонок издавал шум, который, казалось, никогда не прекратится. Это был самый громкий звук, который Тиллинхэст слышал за последние дни. Он спустился вниз и снял трубку на шестом звонке.

Сколько времени прошло с тех пор, как он пользовался телефоном? Он не мог вспомнить. Трубка была гладкой и тяжёлой в его руке. Он поднёс её к уху. Он ожидал на мгновение услышать шум текущей воды, как звук морской раковины у уха, но не было никакого звука, кроме металлического звона и тихого шуршания, похожего на ветер. Он знал, что должен что-то сказать, но не мог придумать что.

— Алло? — Голос, доносившийся из трубки, звучал далёким и искажённым. Это был женский голос. Она была молодой, подумал он, и звучала по-иностранному. — Алло? — повторила она. Она звонила из-за границы? — Я звоню… — Здесь она замолчала. — Я звоню преподобному Тиллинхэсту.

Она англичанка? Звучала по-английски. Тиллинхэст прочистил горло. — Слушаю, — сказал он. Его звонки были крайне редки, и, как правило, это были исходящие, а не входящие. Иногда ему нужно было позвонить своему адвокату или банкиру, но кроме этого телефон лежал без дела на своём столике. Как и многое в доме, он был украшением, а не инструментом.

— Ну, э-э, — сказала женщина. Повисла долгая пауза. Тиллинхэст посмотрел сквозь матовые стёкла входной двери. На улице был серый день. Трубка, казалось, становилась всё тяжелее, чем дольше он стоял. Он слушал шум линии. Он ждал, когда она заговорит снова.

Когда она не заговорила, он спросил: — Кто говорит, пожалуйста? Ему казалось, что он вспоминает обрывки иностранного языка. Его успокаивали смутные воспоминания об этикете. Он не просто хотел услышать, кому принадлежит голос. Это было его право знать. Она должна была сказать ему.

Женщина вздохнула, и её дыхание издало звук, похожий на шум ветра в деревьях. — Я ищу Лину Браун, — сказала она, и её интонация понизилась, словно в разочаровании.

Внезапное головокружение охватило Тиллинхэста. Он прижал ладонь свободной руки к верхней части буфета, чтобы сохранить равновесие. Чтобы успокоиться, он снова представил кухонный нож, как бы прижимал его заострённый кончик к стыку между большим пальцем и ногтем, сначала просто держа его там, затем оказывая мягкое, равномерное давление. Он чувствовал это, он видел это, как серый цвет лезвия был едва различим под ногтем, затем кровь, багровый контур по краю, затем липкое ощущение извлечения ножа. Это успокаивало его. Он не боялся. Он разговаривал по телефону. Он ничего не чувствовал.