Его чёрные волосы, как и у остальных мужчин и женщин из его родовой линии, пронизаны лавандовыми прядями. При подходящем освещении они почти светятся на фоне черноты, словно невесомая паутина. Его крылья большие и сильные, того же лавандового оттенка, что и пряди, но глаза настолько чёрные, что невозможно различить границу между зрачком и радужкой.

— Так чего ты хочешь? — спрашивает Кас, который никогда не любил ходить вокруг да около.

— Я пришёл извиниться.

— За что? — спрашивает Кас.

— За вашу Дарлинг и мою довольно поспешную реакцию на то, что она будет править вместе с вами, восседая на троне.

Он делает ещё один шаг ближе. Мы с Касом остаёмся на месте. Мы не из тех, кто отступает.

— Я… — он обращает взгляд к морю, где последняя бусина солнца катится по горизонту, — …перешёл черту, — заканчивает он. — И, возможно, был несправедлив.

Мне это не нравится.

И мне не нужно смотреть на близнеца, чтобы понять: ему это тоже не нравится.

— Что изменилось? — спрашиваю, потому что иногда тоже умею не ходить вокруг да около.

— Новое видение будущего, — он резко переводит на меня взгляд.

И снова эта улыбка.

Теперь мне это совсем не нравится.

Мы с Касом, короли фейри, изгнанные собственным народом, привыкли разговаривать друг с другом на языке фей, зная, что никто нас не поймёт. Пэн, возможно, знает несколько слов, но Вейн никогда не утруждал себя изучением языка, а Дарлинг понадобилось бы несколько лет занятий, чтобы начать его понимать.

Поэтому меня раздражает, что теперь я не могу заговорить с Касом на звенящем языке фей так, чтобы Дорен нас не понял.

— Вы примете мои извинения? — спрашивает Дорен.

Один из мужчин за его спиной переминается, привлекая моё внимание. Двое мужчин и одна женщина. Никого из них я не знаю и не узнаю̀. Но чувствую, как их ненависть ко мне распространяется по скале.

Я знаю, что нам предстоит немало потрудиться, чтобы восстановить свою репутацию при дворе фейри, но мы помогли спасти их от нашей неупокоенной матери, Динь-Динь, и той адской тёмной магии, которую она вытащила с собой из лагуны. Разве мы не заслуживаем хоть какого-то уважения?

— В чём подвох? Чего ты хочешь? — Кас скрещивает на груди мощные руки.

— Ничего, — улыбка на дурацком ёбаном лице Дорена становится тоньше.

— Вот так просто?

— Разумеется, — Дорен разводит руки в стороны. — Я склоняюсь перед вами сейчас и буду склоняться впредь, пока корона остаётся на ваших головах.

Почему у меня возникает отчётливое ощущение, что он играет словами?

Пока корона остаётся на наших головах, — словно существует вероятность, что так будет не всегда.

Мне нужно, чтобы Дорен ушёл, тогда мы с Касом сможем обдумать дальнейшие шаги. Наверное, стоит также рассказать Пэну и Вейну.

— Отлично, — говорю, хлопая в ладоши. — Что сделано, то сделано. Мы принимаем твои извинения.

— Я рад, что мы всё уладили, — теперь улыбка растягивается у него до ушей.

Меня нелегко вывести из равновесия. Но от того, как он это произносит, волосы на затылке встают дыбом.

Дорен поворачивается к своему отряду послушных воинов-фейри, и вместе они прыгают со скалы и улетают.

Я поворачиваюсь к брату и открываю рот, чтобы высказать всё, что думаю об этом сукином сыне, но Кас быстро качает головой.

Ещё не время, — вот что это означает.

— Ладно. Наперегонки до дома, — закатываю я глаза.

Он толкает меня, и я картинно отшатываюсь к краю утёса, размахивая руками.

— О нет! Кас! Дорогой брат! Как ты мог так жестоко столкнуть меня со скалы?!

Затем я со смехом опрокидываюсь назад и лечу к земле, а волосы хлещут меня по лицу.

В последний момент мои крылья раскрываются, тормозя падение, до того, как я успеваю врезаться в землю.

Стоит хотя бы притвориться, что мы до сих пор в хорошем настроении, на случай если Дорен продолжает подслушивать.

Но я не в хорошем настроении. Всё это лишено смысла, и я не понимаю, чего он добивается, а моё настроение не улучшится, пока я этого не выясню.

Я чувствую жар взгляда Питера Пэна.

Я чувствую жар взгляда Питера Пэна.

Он обожает смотреть, как меня трахают в рот.

Но особенно он любит смотреть, как меня трахает Вейн.

Они лучшие друзья, платонические во всех смыслах этого слова, но, думаю, больше всех Питер Пэн любит именно Вейна.

Полагаю, когда показываешь кому-то каждую свою трещину, все сломанные и несовершенные части себя, а он всё равно решает оставаться рядом с тобой, несмотря на всю резню, хаос и отчаяние, — вполне естественно, что ты отдаёшь ему и своё сердце.

Думаю, Пэн любит смотреть на нас с Вейном, потому что знает: с ним я в безопасности, даже когда Вейн бывает резким и жестоким.

Мне совсем нечем дышать.

Вейн полностью контролирует меня: его рука зарыта в мои волосы, член у меня во рту, а тело не даёт мне никуда деться.

Он трахает меня с неистовой настойчивостью, стремясь проникнуть в самую глубину моего горла, словно не выносит того, что оно остаётся без него.