Последние два дня он не отходил от моих дверей. Я слышала его голос — сначала спокойный, потом громче, потом сорванный, хриплый. Он звал меня по имени, просил открыть, объяснить, что случилось. Он не понимал. Он не знал, что я видела.

А я видела. Ту женщину. Ее рыжие волосы, рассыпанные по его подушке. Ее руки на его груди. Его лицо — запрокинутое, с закрытыми глазами, искаженное наслаждением. Я видела их через щель в двери, видела всего несколько секунд, но этого хватило. Мой разум почернел. Мое сердце остановилось. Я развернулась и ушла, не выдав себя ни звуком.

Теперь я стояла на коленях в круге и держала чашу. Темная жидкость пахла миндалем и медью. Она была теплой, почти горячей, и пар поднимался над ней легкой дымкой. Я знала рецепт. Я готовила его сама — долго, тщательно, как учили алхимики старой школы. Глоток — и я забуду все. Себя, его и эту боль, которая разъедала меня изнутри, как кислота. Глоток — и я уйду в новую жизнь. Чистую, пустую и свободную.

Я поднесла чашу к губам.

И в этот момент стена рухнула.

Не дверь — дверь он не смог бы выломать, печати держали крепко. Он пробил стену. Каменную кладку толщиной в три локтя. Камни брызнули в стороны, пыль взметнулась до сводов, и в проломе возник Александр. Молодой, без шрама за ухом, в разорванной рубашке, с руками, сбитыми в кровь. Его глаза были дикими, безумными, полными ужаса.

— Зарина! Остановись!

Я покачала головой.

— Поздно. Я уже выпила.

Он бросился ко мне, но круг вспыхнул, отбрасывая его назад. Он ударился о каменный пол, вскочил и снова рванулся вперед — и снова был отброшен. Я смотрела на него сквозь пелену, которая уже затягивала мои глаза. Яд действовал быстро. Очень быстро. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней к коленям, от коленей к животу, от живота к сердцу.

— Это был не я! — закричал он. — Зарина, послушай! Меня опоили! Эликсир забытья! Я не понимал, что делаю! Я не узнавал себя! Это была ловушка, Зарина! Ловушка!

Я замерла. Чаша выпала из моих пальцев и покатилась по каменному полу. Эликсир. Ловушка. Не он. Я посмотрела на его лицо — разбитое, окровавленное, мокрое от слез, — и вдруг поняла, что он говорит правду. Я знала этот эликсир. Я сама учила его распознавать яды. И я не заметила. Не проверила. Просто увидела — и поверила. Увидела — и сломалась.

— Прости, — прошептала я. Губы уже немели. — Прости, я не знала.

— Останови действие! — он бил кулаками о барьер круга, и каждый удар отдавался в моем замирающем сердце. — Ты же алхимик! Ты можешь! Останови!

— Не могу. Яд уже в крови. Его не вывести.

Он закричал. Страшно, дико, нечеловечески. Его голос эхом разнесся под сводами и затих где-то в темноте. Я видела, как он упал на колени, как его плечи затряслись от рыданий. Я хотела дотянуться до него, но руки уже не слушались. Тело становилось чужим, холодным, невесомым.

— Найди меня, — прошептала я. Язык заплетался. — В следующих жизнях. Найди меня. И если я полюблю тебя — я вспомню. И у тебя будет шанс. У нас будет шанс.

— Я найду, — выдохнул он. — Я найду тебя, где бы ты ни была. Клянусь. Я буду искать тебя вечно.

Я хотела улыбнуться, но губы больше не двигались. Темнота сгущалась. Последнее, что я видела, — его лицо. Изуродованное горем. Любящее. Родное. А потом — ничего.

Я проснулась в холодном поту. За окном шумел дождь. Дети спали. Я сидела на кровати и дышала, как загнанный зверь. Сердце колотилось, и каждый удар отдавался в висках.

Сон был ярче и реальнее всех предыдущих. Я до сих пор чувствовала вкус миндаля и меди на языке. Я до сих пор видела его лицо — разбитое, окровавленное, полное отчаяния. Я до сих пор слышала его крик.

Это была не измена. Это была ловушка. Кто-то опоил его эликсиром, лишил воли и подсунул другую женщину, чтобы я увидела. Чтобы я сломалась. Чтобы я ушла. И я сломалась. Я поверила. Я провела ритуал и выпила яд, не дав ему даже шанса объяснить.

А он пробил стену. Голыми руками. Чтобы спасти меня. И не успел.

Я сидела в темноте и плакала. Не по себе нынешней — по той, древней, которая совершила страшную ошибку. По мужчине, который ждал меня тысячу лет. По любви, которую я разрушила собственными руками. По шансу, который я ему дала — «если полюблю, вспомню» — и который он искал все эти века.

Теперь я знала правду. И эта правда была тяжелее любого сна.

Глава 24

Глава 24

АЛЕКСАНДР

Я устал.

Это была не та усталость, что проходит после сна или после кружки горячего чая. Это была усталость, которая копилась веками. Которая въелась в кости, в кровь, в каждую клетку бессмертного, не знающего износа тела, но знающего боль. Я устал ждать. Устал помнить. Устал надеяться и получать отказ.