Вечность без тебя (ЛП)

НатальяТудаль

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Леся стоит в ванной комнате хрущёвки и смотрит в зеркало, где отражается незнакомая женщина. Ржавая вода собирается в раковине тонкими нитями, а за дверью её близнецы жуют подгоревшую гречку. Месяц назад муж ушёл к бухгалтерше, вывез технику и оставил два миллиона долга. Леся записывает в блокнот симптомы опустошённости, не похожей на депрессию, и не подозревает, что сегодняшний перевод древнего манускрипта — любовное послание на смеси египетского и латыни — вырвет из неё что-то древнее, чем память.

Леся хочет только одного: протянуть от зарплаты до зарплаты, накормить детей, не развалиться. Она привыкла, что рецепты не предают — смешай, нагрей, получи предсказуемый результат. Но за спиной у неё пустота, куда ушёл муж, и долг, который она не может обсуждать вслух. Она неудобна окружающим тем, что отказывается ломаться вслух: гордость у неё сжалась в кулак и не разжимается, даже когда дети просят масло к гречке.

Александр уже нашёл её подпись под переводом и почерк, который узнал бы через тысячу лет. Он обещал себе не давить, не пугать, не повторять ошибок прошлых жизней — но купил её сыну кроссовки, уладил с полицией драку сына, приносит ужин в подвальную лабораторию. Леся чувствует жар его ладони, видит дрожь рук в воздухе у его плеч, представляет в темноте лифта нож, которым никогда не владела. Она теряет покой, который так долго выстраивала из отказов и терпенья, а он мешает ей — не напором, а присутствием, из которого невозможно вычеркнуть его.

Вечность без тебя

Пролог

Несколько сотен лет назад

Ветер вгрызался в плоть ледяными зубами.

Александр стоял на краю утеса. Носки сапог нависали над пустотой. Внизу океан глухо, размеренно бился о камни, как сердце, которое устало качать кровь по венам. Белая пена вскипала в трещинах скалы и тут же оседала, слизывая с гранита крошку. Пахло йодом, гниющими водорослями и мокрым железом — где-то под водой ржавел остов разбитого корабля.

Он не смотрел вниз. Он смотрел вперед — туда, где небо сходилось с морем в мутную серую полосу, похожую на старый шрам.

— Не делай этого, Александр!

Голос сзади. Сорванный, с присвистом — Михаэль запыхался. Камни здесь острые, как ножи, поставленные лезвием вверх. Горбун пробирался по ним уже четверть часа. Кожа на ладонях содрана — он хватался за выступы, чтобы не упасть. На плаще виднелись бурые пятна от скальной пыли и крови. Он прихрамывал сильнее обычного.

— Алекс!

Тишина. Только ветер.

Михаэль сделал еще шаг. Оступился. Нога ушла в расщелину, он ругнулся сквозь зубы на древнем языке, которого больше никто не помнил. Выбрался. Пошел дальше.

— Подумай… подожди… — он наконец приблизился настолько, что можно было не кричать. Говорил отрывисто, глотая воздух между словами. — Она все еще может вспомнить.

Последняя фраза прозвучала неуверенно. Как вопрос, на который он сам не знал ответа. Александр не обернулся. Но плечи его дрогнули — едва заметно, будто кто-то положил ладонь на оголенный нерв.

— Я пытался.

Голос глухой, прокуренный морской солью. Он говорил не Михаэлю. Он говорил воде, ветру, горизонту — тому, что не умеет спорить.

— Я находил ее шесть раз. Я делал все, чтобы напомнить ей. — Он замолчал, перекатывая во рту слова, как камни. — Я так старался…

Последнее слово сломалось пополам. Грудь сдавило. Ребра вдруг стали тесными, как клетка, которую кто-то сжал в кулаке. Воздух встал в горле пробкой. Александр попытался вздохнуть — вышло только короткое, рваное сипение.

Слезы пришли без предупреждения. Горячие на ледяном ветру. Они текли по щекам, смешиваясь с солеными брызгами океана, и падали вниз, в ту же пустоту, куда он собирался шагнуть.

Михаэль не подошел вплотную. Остановился в трех шагах. Сгорбленный, низкий, похожий на корягу, которую море выбросило на берег и забыло забрать обратно. Он прикрывал глаза ладонью от ветра, но смотрел прямо — не в спину Александру, а туда же, в горизонт.

— Да-да, я знаю, — заговорил он тише, почти ласково, как говорят с диким зверем, который вот-вот бросится. — Я все знаю, Саша. Константинополь. Флоренцию. Пекин. Я был там с тобой. Я видел, как ты старался. Я видел, как она умирала у тебя на руках — каждый раз по-разному, но с одним и тем же пустым ненавидящим взглядом. Она не помнила.

Александр вздрогнул всем телом. Михаэль никогда не говорил об этом вслух. Никто не говорил.