Кулак отца с грохотом обрушивается на стол. Я опускаю глаза, ожидая увидеть трещину, но дерево остаётся нетронутым.

— Не притворяйся, сын, будто ты сам не наслаждался плодами этой победы.

Мой глаз дёргается от чувства вины.

— В нашем королевстве шла война. Война, которую я остановил в одиночку, чтобы спасти весь город.

Я всё ещё помню бушующее пламя, едкий дым, въедающийся в камень, стальные клинки и хворь, от которой не было шансов избавиться.

Пока он горячится, изо рта летят брызги слюны.

— Мне одному пришлось пойти на жертву. И я бы сделал это снова, если бы это означало, что мой сын и наследник доживёт до тех лет, до которых тебе посчастливилось добраться.

— Твои предсмертные исповеди ничего не изменят, — бросаю я с усмешкой, такой же холодной, как и его взгляд. — И дело не только в предательстве матери, чью смерть я до сих пор переживаю столь остро. Или ты уже забыл о наказании длиною в век, которому я подверг тебя и остальных лордов?

Он резко вскакивает, и стул позади него с грохотом падает на пол. Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, возразить. Но вместо слов из его лёгких вырывается лишь надрывный, гортанный кашель.

Джек оказывается рядом в мгновение ока, суетясь вокруг него, словно сиделка — будто этому ублюдку вообще есть дело до моего отца. Он поднимает стул и придерживает отца, пока тот тяжело опирается руками о стол.

Совершенно равнодушный к его ухудшающемуся состоянию, я не собираюсь отступать.

— С какой стати мне тебе что-то рассказывать? Ты лишился всякого, блять, права на моё расположение в тот самый миг, когда затащил Селесту в постель и обратил её без моего дозволения. Просто смирись с тем, что твоё время правления подошло к концу. Или власть — это всё ещё единственный смысл твоей жизни?

Новые приступы кашля и хрипа заполняют старый кабинет, когда он наконец опускается на стул.

— Кровь, — сипит он, слабо махнув рукой.

И словно выдрессированный пёс, Джек тут же повинуется, подставляя предплечье для укуса.

Я неодобрительно цокаю языком, поднимаясь с места, и демонстративно стряхиваю невидимые пылинки со своей одежды.

— У любых поступков есть последствия, отец. Давно пора тебе столкнуться со своими.

Я направляюсь к двери — стремительный, словно тень, и бесшумный, как шёпот ночного ветра перед битвой. Но, несмотря на всю мою браваду, в голове забил тревожный набат, стоило мне только прибавить шаг, оказавшись в коридоре. Если отец решит, что именно Дэнни виновата в том, что магия больше не служит ему одному, она окажется в смертельной опасности куда раньше, чем я мог себе представить. Мне нужно вытащить её отсюда до того, как истечёт год.

ГЛАВА 19

ДЭННИ

Гудение магии, которое я ощущала, проходя через сердце замка, было лишь жалким шёпотом в сравнении с тем, что окутало меня в комнате желаний. Как же быстро её прикосновение превратилось из нежной ласки в безжалостную атаку на мои нервные окончания. Она проникала глубоко, пока ярость поглощала все остальные доступные мне эмоции. Её ядовитая хватка просачивалась в вены, принуждая убить Нокса. Отбросить голос разума и покарать его за каждую ложь, за каждую манипуляцию. За оскорбление моего рода.

Но я не смогла. Подобная ярость напугала меня так сильно, что я с трудом смогла удержать контроль над тем, кто я на самом деле.

А теперь в мои сны вплетаются светящиеся щупальца аметистового цвета. Я иду по тропе, впереди которой — развилка на три пути. Два из них скрыты в тумане, но один сияет, словно маяк; пурпурные прожилки расползаются по кирпичам под моими ногами. Мощь вибрирует во всём теле, когда я выбираю этот путь. Чувство беспомощности смывает волной, а цель становится кристально ясной.

Пробуждение без Нокса, мягко говоря, выбило из колеи. Узы скулят от нехватки… ну… его. Слегка измятые простыни рядом со мной и его слабый аромат — единственные признаки того, что он вообще здесь был. Моя рука заскользила по его половине кровати и глубоко внутри кольнуло разочарование, когда кожа коснулась холодной ткани.

Я оглядываюсь, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме отсутствия Нокса, и замечаю, насколько на самом деле безлика его комната. В ней есть всё необходимое, но ничего, что выдавало бы хоть что-то о нём самом. Ни книг, ни фотографий. Комната обставлена мебелью и декором, но напрочь лишена индивидуальности и смысла. Просто застывшая трещина, отражающая пустоту, которую он, должно быть, чувствует за своим непроницаемым, как у статуи, лицом.

Я с силой, почти ожесточённо, тру лицо ладонями.

— Почему бы тебе просто не смириться с тем, что он мудак и не перестать хандрить? — произношу я вслух. Я схожу с ума, я просто знаю это. Всё дело в этом месте — отсутствие часов, или то, как солнце восходит и заходит, а дни кажутся бесконечными. Всё вокруг фальшиво и неподвижно — иллюзия величия. Интересно, сколько времени осталось бы у этого мира, если бы меня не забрали в качестве Фамильяра?