На узком столике по соседству громоздился диковинный гомункул, виртуозно собранный из мириад металлических шестеренок и деталей. За спиной этого механического болванчика то и дело вспыхивала и гасла призрачная, переплетающаяся вязь света.

Внезапно юноша резко распахнул глаза, бросив тяжелый взгляд в противоположный угол купе.

Там невесть когда успел соткаться из пустоты человеческий силуэт.

Вот только в бездонных, лазурных зрачках красавца незваный гость лишь отдаленно походил на человека. Его подлинная суть являла собой бесформенный, гротескный водоворот, увенчанный шелковым цилиндром и облаченный в черное драповое пальто. В недрах этой круверти копошился плотный, тошнотворный клубок извивающихся, прозрачных червей, неустанно снующих туда-сюда.

— Герман Воробей, — с ледяным спокойствием, ни единым мускулом не выдав эмоций, чеканя слоги, произнес юноша.

В эту самую долю секунды вся утварь вокруг него оторвалась от поверхностей и плавно взмыла в воздух, хотя под сводами каюты не ощущалось ни малейшего, даже призрачного сквозняка.

Клейн привычным жестом придержал за поля свой цилиндр, позволив гротескной массе перетечь обратно в заурядное, человеческое лицо:

— И как же мне прикажете к вам обращаться?

Молодой мужчина ответил едва уловимым кивком и проронил:

— Бонова Густав.

Глава 1275 Новое путешествие

«Бонова Густав…» — Клейн скользнул взглядом по стоящему перед ним молодому мужчине, после чего перевел взор на парящие в воздухе предметы и гротескную куклу, небрежно собранную из металлических деталей.

«Эта кукла отдает явным постмодерном… Похоже, здешние законы физики претерпели весьма специфические метаморфозы…» — глубокомысленно кивнув, сыщик проронил:

— Я бы хотел забрать это «волшебное зеркало».

Свою просьбу он озвучил с обезоруживающей, абсолютной прямотой.

На лице Боновы не дрогнул ни единый мускул, словно он и сам был бездушным манекеном:

— Вы — благословенный «Ночи»?

— На данный момент — вполне, — с легкой улыбкой отозвался Клейн.

Бонова ответил скупым, утвердительным кивком:

— В таком случае, забирайте.

«Он грешным делом решил, что я изымаю трофеи от лица Церкви Ночи?» — благоразумно не став пускаться в лишние объяснения, Клейн лишь учтиво снял цилиндр и отвесил изящный поклон:

— Премного благодарен.

Не успело эхо его слов растаять в воздухе, как силуэт юноши стремительно поблек и бесследно испарился.

То, что только что стояло здесь, было лишь иллюзорным фантомом, выуженным из пор истории.

Вслед за этим в вагоне, где находились Иконсер вкупе с тем самым оперативником из «Сердца Механизмов», так и не стряслось ни малейших аномалий.

Впрочем, всё было до боли прозаично: бедолаги барахтались внутри вытканной исторической сцены, виртуозно скрывшей от их глаз подлинную реальность.

Тем временем в добром десятке километров от пыхтящего паровоза, в трясущемся на дороге экипаже, в руке Клейна из ниоткуда материализовалось зеркало.

Его гладь отливала безупречным серебром, тыльную сторону испещряла древняя, дышащая мистикой вязь узоров, а по бокам рамы красовались два диковинных орнамента, до боли напоминающих глаза.

— Ни звука, — сухо и лаконично бросил Клейн, глядя прямо в стекло.

«Слушаюсь, величайший и высочайший владыка». Бледно-серебристые слова один за другим суетливо, с нарочитой легкостью вынырнули из самых недр амальгамы.

Сноровисто выудив бумагу и перо, Клейн бесцеремонно пристроил лист прямо поверх «волшебного зеркала», изготовившись строчить депешу.

Погрузившись в недолгие раздумья, он с едва уловимой, теплой улыбкой на губах размашисто вывел:

'Глубокоуважаемый мистер Азик!

'Сдается мне, с моей последней весточки минула уже целая вечность. Причиной тому послужил мой вояж в «Землю, покинутую богами» — путешествие, оказавшееся поистине диковинным и незабываемым.

'В тех проклятых краях коптят небо лишь две формы жизни: уцелевшие разумные создания и хтонические бестии. И эти самые венцы творения либо влачат на своих плечах свинцовый груз леденящих проклятий, либо щеголяют кричащими, гротескными мутациями плоти. Их участь воистину куда более беспросветна и трагична, нежели я грешным делом мог себе вообразить.

'Я приложил все мыслимые усилия, дабы подставить им плечо. И дело тут отнюдь не только в прагматичном расчете ради ритуала или ковки «якорей», равно как и не в попытке потешить собственное эго дешевым милосердием. Эта помощь сама по себе несет фундаментальный смысл…