Бернадетт, так и не дождавшись отклика на свою мольбу, сжала в руке «Волшебную лампу желаний» и подошла к окну капитанской каюты, устремив тяжелый взгляд на глубокую синеву бескрайнего океана.

Девушка благоразумно не стала пороть горячку и рваться пускать в ход таланты «Пророчества». Вооружившись ледяным спокойствием, она приготовилась терпеливо дожидаться развития событий.

Спустя несколько долгих минут перед её взором внезапно, словно из ниоткуда, заклубилась пелена серо-белой мглы.

В следующее же мгновение этот туман густо налился золотом, будто кто-то щедро окатил его вязким, тягучим сиропом.

Бернадетт на чистых инстинктах опустила взгляд на зажатую в пальцах «Волшебную лампу желаний» и воочию узрела, как торчащий из носика фитиль самопроизвольно полыхнул огнем.

Тем временем над серой мглой, под монументальными сводами древнего дворца, та самая световая точка молитвы подле почетного кресла «Шута», раздувшаяся до размеров человеческой головы, в один миг оказалась наглухо захвачена искаженным, размытым бледно-золотым силуэтом.

Тяжелый взор этой фигуры пронзил насквозь и саму точку молитвы, и клубящийся туман, хищно впившись прямо в тот гротескный водоворот из извивающихся червей, что отчаянно силился стереть в порошок всё вокруг.

Его голос тотчас же раскатистым, дышащим первобытным величием баритоном ударил под сводами «Замка Истока»:

— Подумать только, умудрился слететь с катушек?

В тоне «Джинна» сквозила бьющая через край, откровенная насмешка. Этому мастодонту было глубоко плевать, способны ли обезумевшие «Черви Духа» переварить смысл Его слов.

И в этот самый звенящий миг прямо над разлетевшимся в щепки креслом «Шута» из небытия вырисовались диковинные световые врата, сотканные из мириад сияющих сфер.

Призрачный портал то мерцал, то тускнел, щедро осыпая округу лучами света, которые стремительно сплетались в полувоздухе в зубодробительно сложный символ.

Этот знак изначально красовался на спинке самого трона «Шута», являя собой причудливый гибрид из половинки «Глаза без зрачка» и половинки «Искаженных линий».

По мере того как руна обретала осязаемую плотность, диковинное сияние врат дюйм за дюймом угасало, покуда и вовсе бесследно не растворилось в окружающем пространстве.

А уже в следующую секунду из недр этого самого символа, олицетворяющего «Шута», донесся голос Клейна:

— «Джинн», я вознамерился ударить с тобой по рукам и заключить сделку.

Размытый, искаженный бледно-золотой фантом мгновенно разразился раскатистым хохотом:

— Ха-ха, а ведь я клятвенно обещал, что рано или поздно ты ответишь согласием!

Вдоволь насмеявшись, «Джинн» вернул себе былое ледяное хладнокровие и проронил:

— Буквально секунду назад я грешным делом гадал: с какой это стати тот, кому по зубам вскарабкаться на престол «Замка Истока», вдруг так нелепо сорвался в бездну безумия?

— Я лишь благоразумно подстелил соломку на случай самого фатального форс-мажора, — голос из недр символа «Шута» не выдавал ни капли суетливой спешки.

«Джинн» дважды сухо хмыкнул:

— Не боишься, что я внаглую задеру ценник прямо сейчас?

Клейн с обезоруживающей, ледяной размеренностью парировал:

— Для меня это всего-навсего один из козырей в рукаве. А вот для тебя — с высочайшей долей вероятности единственный шанс вырваться на волю за долгие годы.

Бледно-золотистый силуэт «Джинна» едва уловимо колыхнулся, словно от порыва невидимого сквозняка, и Его дышащий величием голос вновь ударил по сводам:

— Мой прейскурант ни на йоту не изменился. Стоит тебе лишь разрушить печать и выпустить меня из этой клетки — и я, прихватив лишь то, что по праву мое, благополучно катапультируюсь обратно в звездные выси. Весь остальной куш я оставлю тебе, вдобавок исполнив три твоих заветных желания.

— Впрочем, опираясь на твои нынешние, весьма плачевные кондиции, сдается мне, ты отчаянно нуждаешься в авансе.

Клейн вновь ровным тоном заговорил из недр сакрального символа:

— Моя клятва такова: до того, как этот тысяча триста шестьдесят восьмой год Пятой Эпохи канет в Лету, я обязуюсь перебросить «Волшебную лампу желаний» прямиком в космос. А уж как ты будешь выгрызать себе свободу дальше — исключительно твоя головная боль. Что же до моего гонорара, то он до смешного скромен — мне позарез нужны лишь два желания.

— Вот тебе моя сделка. Ударим по рукам или умоем руки — решать тебе.

Тысяча триста шестьдесят восьмой год был тем самым роковым часом, когда «Первозданный барьер» должен был окончательно рухнуть. Это был тот самый «Апокалипсис», что железобетонно признавали все до единого пророки этого мира.

Искаженный, размытый бледно-золотой фантом провалился в глухое, звенящее молчание на несколько секунд, после чего изрек:

— Покуда печать наглухо сковывает меня, мои таланты по воплощению желаний жестко зажаты в тиски. Замахнешься на материи заоблачного калибра — и мечта неминуемо обернется до одури извращенной, гротескной явью.