«Небесного Достопочтенного Небес и Земли, дарующего благодать».

«…Эта парочка мастодонтов, погляжу, уже благополучно сыграла в ящик… Стало быть, их суицидальные эксперименты обернулись глухим фиаско?» Клейн еще даже не успел выковать в уме подходящую ответную реплику, как Адам отвернулся. Вперив взор во вторую «Скрижаль Богохульства», Он продолжил вещать:

— В чем Я уверен железобетонно: некоторые сефироты на дух не переносят соседства друг с другом, и слить их воедино физически немыслимо.

— В нашей вселенной кроется еще одна, сокрытая во мраке Четвертая Опора. Она — абсолютный символ финала всего сущего, неминуемого краха как самих «Древних», так и всего мироздания. Её фундамент намертво зиждется на двух сефиротах: «Реке Вечной Тьмы» и «Городе Бедствий».

— Проще говоря: сумей Богиня обернуться «Вечной Тьмой», «Сингулярностью Всего Сущего» и «Сводящим воедино Пространство и Время», Она получила бы власть пойти еще дальше — подмять под Себя стези «Демонессы» и «Красного Жреца», вобрать в Себя «Город Бедствий» и стать истинной Четвертой Опорой. Вот только в этот самый миг Её ждал бы неизбежный финал: либо погрузиться в вечную спячку, либо расколоться на части помимо собственной воли, либо и вовсе спровоцировать гибель всего мироздания — включая Её Саму и нас с тобой, дабы запустить весь цикл с чистого листа.

«И такое бывает… Похоже, на заоблачном уровне за пределами Последовательностей символическое значение весит куда больше, нежели сами авторитеты… Адам — вернее, Древний бог Солнца — обладает поистине пугающим, колоссальным багажом оккультных тайн. Воистину, статус бывшего без пяти минут Древнего говорит сам за себя…» — Клейн внимал этим речам с немым восхищением.

Немного поразмыслив, он подал голос:

— Иными словами, полубог со стези «Бессонного» волен безболезненно перескочить на Путь «Демонессы»?

— Истинно так, — Адам устремил безмятежный взгляд прямо перед собой. — Вот только в таком раскладе дорога к престолу Древнего окажется наглухо заказана. Разве что бедолага умудрится нащупать способ отсечь от себя прежние Потусторонние характеристики.

Клейн плавно перевел взор выше, принявшись расшифровывать рецептуры эликсиров полубожественного калибра для стезей «Зрителя», «Бессонного», «Арбитра» и прочих. Параллельно с этим чтением он виртуозно сменил русло беседы:

— Откуда вообще берут свои истоки эти рецепты эликсиров, намертво завязанные на Древних?

— На первой «Скрижали Богохульства» ими, по всей видимости, и не пахло… Неужто они запрятаны в глубинах зелий различных нулевых Последовательностей?

На лице Адама проступила едва уловимая метаморфоза, а Его черты словно озарились внутренним, теплым светом:

— Едва наложив лапы на первичные авторитеты «Всеведения и Всемогущества», Я с головой ушел в препарирование алгоритмов и стезей, ведущих к статусу Древнего. И в конечном итоге Мои изыскания увенчались триумфом: Я нащупал безупречные рецептуры, досконально разложив по полочкам их глубинный символизм.

— Какая досада, но аккурат в те самые мгновения в Моем собственном нутре проснулся «Первозданный»…

«Стало быть, когда Ты бесславно пал в личине Древнего бога Солнца, Тебе пришлось пустить в ход осколки собственной плоти вкупе с остаточной волей, дабы выковать вторую „Скрижаль Богохульства“?» Клейн тихо вздохнул и проронил:

— И с того самого дня в беспросветном мраке надвигающегося Апокалипсиса наконец-то затеплился спасительный луч.

Эта реликвия наглухо положила конец эпохе хаотичных, кровавых божественных междоусобиц, вспыхивающих из-за слепых эмоций и амбиций. Она дала старт совершенно иной, грандиозной партии — холодной и расчетливой игре престолов за право стать Древним.

Адам сохранял прежнее выражение лица, храня глухое безмолвие.

Клейн погрузился в задумчивое молчание. Спустя пару-тройку секунд он внезапно спросил:

— Какую именно человечность Ты соткал для моей марионетки?

Адам вновь повернул голову. Смерив собеседника кристально чистым, глубоким взором, Он проронил:

— Он слишком устал. Ему отчаянно хотелось покоя и долгожданной свободы, пускай даже на жалкие несколько секунд.

Клейн приоткрыл рот, но так и не нащупал слов для мало-мальски вменяемого ответа.

— С какой стати ты величаешь его безликой «марионеткой», наотрез отказываясь звать Германом Воробьем? — мягко, словно опекая заблудшего прихожанина, поинтересовался Адам.

Клейн искоса мазнул по Нему взглядом и внезапно усмехнулся:

— Я и есть Герман Воробей, он — плоть от плоти моего существа. Вздумай я искусственно отсечь от себя эту личину, то даже соверши чудо и вырвись из Твоего божественного царства, меня неминуемо настигнет фатальный срыв с необратимой потерей контроля.

Обронив это, Клейн на секунду замялся. Устремив тяжелый взгляд вперед, он вкрадчиво, низким баритоном осведомился:

— В Тебе и впрямь не осталось ни капли ничего, кроме голого сострадания и человечности?

…………