Превозмогая боль, Седрик принял сидячее положение, игнорируя протесты Зефир и собственного тела — вспышку боли, прошившую ребра, и пульсацию в затылке. Он провожал взглядом Элирию, пока та шла к небольшому костру неподалеку, вокруг которого расположились остальные чемпионы.

Крепкое тело Трайгга склонилось над молотом: металл бликовал в свете костра, пока гном чистил оружие. Седрик встретился с ним взглядом, и гном кивнул ему. Рядом сидел Нокс, скрестив ноги и закрыв глаза; он рассеянно поглаживал один из своих темных изогнутых рогов, глубоко погруженный в мысли. Сайрен и Кит склонили головы друг к другу, разговаривая вполголоса. Они по очереди бросали тайные взгляды на Гаэль, которая сидела перед огнем, обхватив колени руками, и безучастно смотрела на языки пламени.

Они все еще находились в пещере. Глаза Седрика расширились, когда он понял, что земля под ним снова стала целой и ровной. Следы битвы оставались — кучи расколотого камня, раскиданные по полу, и участки, темнеющие от крови. Но от широкого разлома, рассекавшего пещеру пополам, не осталось и следа. Неужели Элирия запечатала расколотую землю?

Он посмотрел на ее удаляющуюся фигуру: голова чуть повернута в сторону, пока она заплетала волосы в косу на одно плечо, что позволяло мельком разглядеть ее лицо. Он мог бы поклясться, что ее взгляд то и дело возвращался к нему, хотя расценить эту эмоцию он не мог. Это была… вина? Или что-то еще? Она вела себя так, будто сам вид Седрика причиняет ей боль.

Он не понимал. Если кто и был виноват, так это он сам.

Изменник. Предатель.

Обвинения Белиена крутились в голове Седрика. Ему следовало почувствовать нечто вроде облегчения или удовлетворения — справедливости? — от знания о гибели чародея. Он был ядом для всего Испытания, сея вокруг лишь горечь и вражду еще до того, как они прошли сквозь Врата. Леона — тоже. Их поведение шло в прямой разрез с тем, чего явно ждал Арбитр от своих чемпионов. Раз за разом они доказывали, что стали пятном на репутации человечества. Мысль о том, что кто-то из них может завладеть короной, была в лучшем случае унизительной, в худшем — пугающей.

И это еще до того, как обезумевший от жажды крови Белиен попытался испепелить Седрика на месте.

Но Седрик ощущал лишь тянущую тяжесть у сердца. Он не мог выбросить эти обвинения из головы. Неужели он предатель своего народа? Неужели таким станет его наследие? Он остался единственным живым чемпионом-человеком. И добрался сюда лишь потому, что раз за разом арканийцы были готовы перешагнуть через гордость и личную выгоду, чтобы помочь ему.

Седрик никогда не чувствовал себя таким ничтожным. Даже сейчас он был уверен, что жив лишь благодаря их усилиям.

Он провел ладонью по повязке на груди — там, куда пришелся удар магии крови Белиена. Как он вообще выжил? Он чувствовал, как разряд пробил доспехи, чувствовал эту острую, пронзающую боль в груди. Он был убежден, что единственное место, где он мог очнуться после такого удара — Потусторонний мир.

Зефир все еще суетилась за его спиной, и Седрик поморщился, когда она приподняла повязку на его голове, чтобы нанести дурно пахнущий бальзам. Учитывая усилия ее самой и четверки фейри, наделенных даром исцеления, Седрик понимал: его ранения должны были быть поистине тяжелыми, раз он до сих пор испытывал такую боль.

Он вздохнул, мысленно ругая себя. Он размяк, слишком привык к удобству и комфорту магического исцеления. Нос сморщился, а губы сжались, когда Зефир начала втирать вонючий бальзам в рану на груди, его голова пошла кругом от вони.

Певучий смех коснулся уха Седрика. Точно магнитом, его взгляд притянуло к источнику.

Он думал, что Элирия уже присоединилась к остальным чемпионам у костра. Вместо этого она снова подошла к Седрику с небольшим свертком в руках.

— Держи, — сказала она, протягивая его. Затем, сморщив носик и критически взглянув на Зефир, добавила: — Хотя, возможно, аппетит у тебя появится только тогда, когда этот… аромат… развеется.

Брови Седрика сошлись на переносице, когда он взял сверток из рук Элирии и развернул его, обнаружив пять полосок бекона, завернутых в тканевую салфетку.

Он посмотрел на нее.

Ее взгляд все никак не мог зафиксироваться на нем, а сама она прикусывала губу, словно смущаясь, хотя Седрик ума не мог приложить, с чего бы ей так себя чувствовать. Это все из-за того, что произошло с Белиеном? Или из-за того, что едва не произошло между ними двумя?

— А я помню, что ты не особо любишь делиться, — сказал он, и уголок его губ поднялся. Он отправил кусочек бекона в рот, смакуя насыщенный, соленый вкус, разливающийся по языку.

Она пожала плечами:

— Я взяла лишнего с завтрака, и ты застал меня в щедром расположении духа. Не привыкай.

— Ну да. Само собой. — Его ухмылка стала шире.

— В смысле, если ты не хочешь…

— Нет-нет, — быстро перебил он. — Я хочу.

Тишина, повисшая в воздухе, казалась невероятно тяжелой.