— Я встречу все, чего потребует испытание.

Голос в его разуме одобрительно замурлыкал, и камень снова растаял, уступая место волнующемуся жидкому золоту. Седрик затаил дыхание, ожидая, что зеркало поглотит его так же, как Элирию.

Ничего не произошло.

Челюсти Седрика сжались. Он постучал перчаткой по зеркалу — звук вышел такой, словно он стучал по обычному стеклу.

— Что это значит? — спросил он вслух.

— Пока поднят щит, тропа закрыта. Сбрось свою броню, — пропел голос в голове, — и открой свою правду.

— Что значит… — Он посмотрел на свое отражение: на сияющую кирасу, на тяжелые наплечники. — Ты ведь в буквальном смысле, да?

Седрик готов был поклясться, что услышал у себя в голове ментальный аналог пожатия плечами.

Он закусил щеку. Элирии не пришлось снимать защиту, Испытание приняло фейри такой, какая она есть. Конечно, мягкий кожаный корсет и брюки, облегавшие ее стройную фигуру (не то чтобы он разглядывал, разумеется), совсем не рыцарские доспехи. Но неужели он должен поверить, что у самой закрытой и язвительной женщины в мире не было собственного щита?

Золото буйно и нетерпеливо забурлило. Наконец рыцарь принялся снимать доспехи. Первыми на пол полетели перчатки; Седрик размял затекшие пальцы. С глухим звоном упала кираса, и этот звон эхом отозвался глухим ударом в груди Седрика. Он привык к надежному, успокаивающему весу стали у самого сердца.

Деталь за деталью, броня опадала к его ногам. И когда он расстегнул последнюю пряжку, на него накатила странная легкость. Это не было физическим облегчением от избавления тела от тяжести металла. И уж тем более это не было чувством свободы.

Это была тревога… будто он лишился опоры.

Седрик снова взглянул на свое золотистое отражение. Он больше не был сэром Седриком Торном, чемпионом Кингсхелма, воспитанником и вассалом лорда Левиафана Черча. Он был просто… Седриком.

Эта мысль напугала его настолько, что на мгновение он захотел повернуть назад. Спрятаться в безопасность привычной личины и найти другой путь — какой угодно, лишь бы пройти дальше.

Оставить доспехи означало оставить те части себя, которые он понимал. Нужно идти вперед беззащитным и безрассудным.

Голым.

Уязвимым.

Он ненавидел это чувство.

Но Испытание требовало правды, а правде больше нельзя было прятаться за сталью.

Оставшись в одном дублете, штанах и сапогах, Седрик аккуратно положил свой меч и кинжал рядом с оружием Элирии, которое он заранее прислонил к стене подле своих доспехов. Жетон маны он заправил под воротник дублета, вздрогнув от одной мысли о том, что у него заберут и его.

Он постарался проигнорировать то, как голос в его голове снова излучал одобрение, когда он встретился взглядом со своим отражением в позолоченном зеркале.

— Теперь мы видим тебя, — прошептал голос, клубясь в разуме, точно дым. — Теперь ты готов.

Золото замерцало, зазывая его. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Седрик снова прижал ладонь к стене. На этот раз жидкое золото выплеснулось навстречу, обволакивая кисть, запястье, поднимаясь по руке.

Ледяное. Обжигающее. Мокрое и стекающее каплями. Сухое и шероховатое. Нервы Седрика вспыхнули от дикой мешанины противоречивых чувств. А затем он рухнул в оглушающую бездну.

Было темно. Очень темно. На миг Седрик испугался, что так и останется навечно в этой пропасти без света и тепла. Но затем тьма рассеялась, и окружающий мир затопил сине-зеленый свет.

Он стоял на мосту. Узком деревянном мостике, связанном из веревок и подвешенном над… ничем. Седрика пронзила острая вспышка страха. На автомате он прижал ладонь к груди, почувствовав, как твердые края жетона въедаются в кожу. Это лишь на капельку утихомирило панику.

Над головой пылало северное сияние: тончайшие струйки синего, зеленого и пурпурного прорезали залитое солнцем небо. Но под ногами… Та самая бездна, та тьма, сквозь которую он только что прошел? Теперь он качался прямо над ней — жуткой пропастью клубящегося ничего.

Она простиралась повсюду: не только под мостом, но и слева, и справа — бесконечное небытие. Это было в тысячу раз хуже, чем переход через Разлом. Каким же дураком он был, когда нервничал тогда! Что бы он сейчас отдал за твердый камень и кирпич, за надежность повозки — лишь бы не стоять в одиночестве среди гнилых досок и перетертых веревок!

И он был один.

Голос в голове утих — испарился. Элирии нигде не было видно. Куда она делась? Где он сам? Что вообще происходит?

На лбу Седрика выступил пот. Он сделал один осторожный, пробный шаг вперед. Дерево застонало под его весом. Седрик тут же вцепился в веревки по обе стороны от себя так, что побелели костяшки. Впившиеся в ладони грубые волокна обжигали кожу.