Он пробормотал что-то невнятное ей в живот. Прошло несколько мгновений, прежде чем он наконец поднял голову. Мать ласково и все понимающе улыбалась ему — той самой улыбкой, которая, казалось, всегда предназначалась только для него.

Она была точно такой, какой он ее помнил. Соломенные волосы, свободно спадающие на плечи. Золотой кулон, который она никогда не снимала с шеи. Едва уловимый аромат лаванды. То, как она завязывала фартук — накрест поверх платья, бантиком спереди.

Но были и вещи, которых он не помнил. Или, возможно, это было то, на что он просто никогда не обращал внимания в детстве. Что тогда ничего для него не значило. Вроде темных кругов под ее океанскими глазами. Вроде кинжала, который она носила на бедре — носила всегда, вдруг понял он.

Седрик не знал, что все это значит.

Он знал одно: руки матери были теплыми, когда обнимали его маленькое тело. Она была теплой. Она была живой.

И она явно тревожилась из-за того, почему Седрик все еще цепляется за нее.

— Что стряслось, родной? — спросила она, и уголки ее губ опустились.

Ему хотелось покачать головой. Ему не хотелось говорить ничего, что могло бы поставить под угрозу этот миг, что заставило бы мать отстраниться или уйти. Он хотел остаться в ее объятиях, здесь и сейчас, в прошлом, настоящем или чем бы это ни было, навсегда.

Но его маленькая голова кивнула, на глазах выступили слезы, и Седрик понял, что не управляет своим телом.

— Я испугался, — сказал он тонким детским голосом. — Мне показалось, я видел кого-то снаружи.

Каждая мышца в теле матери напряглась в ответ на его слова. Ее взгляд устремился куда-то за голову Седрика, от прежней улыбки не осталось и следа. Но затем она смахнула прядь волос с его лица и взяла его за подбородок большим и указательным пальцами:

— Я уверена, там никого нет. Но если бы и был, он наверняка увидел моего храброго, сильного мальчика, стоящего на страже у окна, и пустился наутек.

За его спиной тихо прозвучали шаги тяжелых сапог, и большая сильная рука опустилась на плечо Седрика.

— Почему бы мне не пойти и не проверить, просто для того, чтобы убедиться? — Отец подмигнул ему, когда Седрик встретился с ним взглядом — самым глубоким, самым теплым карим цветом. Зеркало взгляда Седрика.

Волна чувств, подступившая к груди Седрика, угрожала сломать его. Ему хотелось закричать. Хотелось закричать: «Нет! Не ходи туда!»

Но он не мог.

Вместо этого мальчик шмыгнул носом. Кивнул. И смотрел, как его отец переступает порог в последний раз — снова.

Мать Седрика откашлялась.

— Ну а теперь об ужине, — сказала она, мягко расцепляя его руки на своей талии. — Надеюсь, ты проголодался. Алуэтт приготовила твое любимое блюдо.

В дверь что-то оглушительно ударило, и все тепло словно мигом высосало из комнаты. Снаружи донеслись крики. Мать Седрика замерла на полушаге.

— Лисандр? — позвала она. — Что там…

— Беги, Ленни! — раздался приглушенный голос отца. — Забирай мальчика и…

Слова оборвались, когда входная дверь вылетела петлями наружу. Дерево застонало и расщепилось, сокрушившись о стену. Раздался крик (Седрика?), когда его отец влетел обратно через открытый дверной проем.

Его тело врезалось в одно из кресел перед очагом, опрокинув его.

— Седрик, не надо! — закричала мать. Но Седрик не владел своим детским телом, когда рванул вперед, туда, где упал его отец.

Мальчик рухнул на колени с чавкающим, влажным звуком, очутившись в луже багровой крови, сочившийся из тела отца. Седрик чувствовал, как мать подбежала к нему, чувствовал, как ее руки хватают его, пытаясь утянуть за собой — увлечь в безопасность. Но он не мог шевельнуться. Не мог оторвать взгляд от зияющей раны в груди отца.

В груди, которая больше не поднималась и не опускалась.

Три темные фигуры ворвались через дверной проем, свет очага бликовал на волчьих медальонах, висящих у них на груди. Седрик не мог разглядеть их лиц. Словно воспоминание, этот кошмар, затуманивал их черты. Или, быть может, именно так они и выглядели в ту ночь: их личности были как-то скрыты, а Седрик просто забыл. Точно так же, как забыл то, что произошло дальше.

Предплечье матери обхватило его грудь.

— Вы не получите его, — чеканным голосом произнесла она, прижимая Седрика к себе. В ее другой руке зажатый кинжал. — Вам придется сначала убить меня.

Одна из фигур хохотнула — низким, угрожающим звуком.

— Вы говорите так, будто для нас это проблема, миледи, — произнес он, кивнув на тело отца Седрика. — Но я никогда не любил разбазаривать ценные вещи.

Он кивнул спутникам. Те ринулись в коттедж, вырывая выдвижные ящики, переворачивая мебель. Они что-то искали. Седрик не знал, что именно. Он ничего этого не помнил. В его ушах грохотало лишь сокрушение, грохот, скрежет и отчаянный стук собственного сердца.

Спутники вернулись. Шепнули что-то на ухо первому мужчине.

— Где он? — потребовал он.

Губы матери Седрика искривились в презренной улыбке, хотя по ее щекам текли крупные слезы.

— Вы никогда не узнаете.