Начиная со следующего дня, мы получили двадцать четыре часа отдыха. Отец забрал меня у ворот гарнизона Куантико и на целый день отвез в Аннаполис. Я попытался описать ему Школу кандидатов в офицеры, но стресс и хаос были смехотворны и находились за миллион миль от меня. Меня смущало, что они меня слишком задевают. В конце концов, это была подготовка, не более чем летняя работа. Но было и кое-что еще. Пули были холостыми, крики — притворными, но испытание было настоящим. По собственному признанию морской пехоты, меня проверяли, есть ли у меня все необходимое для того, чтобы стать боевым командиром. Это был обряд посвящения, гонки на колесницах или дуэль моего поколения. Мне хотелось пройти это испытание больше, чем что-либо в своей жизни.

Когда я рос, я испытывал себя на спортивной площадке. Неудачную игру в футбол или проигранную партию в лакросс можно было пережить — посочувствовать товарищам по команде и с нетерпением ждать следующей недели. В колледже я никогда не испытывал себя по-настоящему. Я упорно трудился, чтобы добиться хороших результатов, но никогда не сомневался в результате. С первого дня первого курса я знал, что закончу колледж. В ШКО я мог потерять свое место, и мог потерять ее в любой момент.

Будущее исчезло, а вместе с ним и мои эгоистичные побуждения. Я существовал только в настоящем. Единственное, что поддерживало меня, — это принадлежность к группе, осознание того, что каждая ошибка делает моих товарищей немного слабее. Групповые наказания, которых избегает бóльшая часть американского общества, являлись неотъемлемой частью Школы кандидатов в офицеры. Взводы сражаются всем подразделением, они живут или умирают всем составом, поэтому нас и дисциплинировали как подразделение. Прозрение пришло однажды утром на следующей неделе, когда я зафиксировал свое тело в упоре лежа — верхнем положении для отжиманий от пола. Сержант Олдс поставил в эту позу весь взвод, пока ругал кандидата в дальнем конце казарма за потертости на ботинках. Смысл состоял не в словах Олдса, а в осознании того, что дело не в том, сколько мы можем взять, а в том, сколько мы можем отдать.

*****

По мере того, как шел последний месяц лета, дни, казалось, начали ускоряться. Проезжая на автобусе через ворота Куантико, я чувствовал себя так, будто это было очень давно; вспоминал свои ранние ошибки и смеялся — по крайней мере, они продержали меня здесь достаточно долго, чтобы я мог на них учиться. До «Горнила», во время которого в одном финальном физическом испытании собирались воедино все классы, оставалась всего неделя. Ходили слухи о церемонии после «Горнила», на котором нам должны были вручить знак в виде орла, глобуса и якоря — традиционный символ морской пехоты, знак того, что мы выжили.

В крайнюю неделю каждый день заканчивался так же, как и начинался: наш взвод выстраивался в шеренгу вдоль всей длины казармы. Мы стояли в строю в коричневых футболках, зеленых шортах и тапочках для душа. Сержанты-инструкторы прохаживались мимо, в основном ругая нас, но затем включая несколько крупиц похвалы.

— Вы худшие из всех кандидатов, которых мы видели. Самые медленные. Самые тупые. Самые эгоистичные! — Олдс указывал на разных кандидатов при каждом уничижительном слове, и я выдохнул, когда он перешел к делу, не указав на меня. — Мы все равно можем отправить большинство из вас обратно в колледж. Возвращаться к игре в теннис, смешивать мартини и думать, что вы лучше тех мужиков, которые защищают вашу свободу. — Он не блефовал; на той неделе мы потеряли еще одного товарища по взводу — на этот раз из-за стрессового надлома. — Но у некоторых из вас есть сердце. И мы сделаем из этих кандидатов морских пехотинцев. Они отправятся убивать коммунистов ради Сюзи Краснощёлки! — Сюзи являлась собирательным образом, используемым в морской пехоте для обозначения всех ветренных жен и подружек, которых мы оставляли на гражданке[14]. Для Олдса не было ничего святого в нашей жизни, кроме нашей способности руководить морскими пехотинцами. В завершение он дал один из своих самых часто повторяемых советов: — Маленькое сердце поможет вам пройти в морской пехоте долгий путь!

Мы восприняли это как похвалу.

По окончании каждого ночного монолога мы гидратировались. «Гидратироваться» — это еще одно слово в морпеховском лексиконе. Морпехи не пьют, они гидратируются. Многие из пострадавших нашего взвода провели свой последний час в качестве кандидатов в офицеры морской пехоты, растянувшись в ванне со льдом, ужаленные ректальным термометром, который назывался «серебряной пулей». Тепловой удар в июле в Вирджинии не делает различий между высоким и низким, черным и белым, хорошим и плохим кандидатом; он знает только гидратированных и обезвоженных. Поэтому ночному приказу пить никто не сопротивлялся. Мы откидывали голову назад, и вливали в глотку целую флягу воды, держа пустую флягу вверх дном над головой в доказательство того, что она пуста. Некоторые кандидаты с трудом удерживали в себе такое количество жидкости, выплескивая потоки срыгиваемой воды в проход, чтобы омыть ноги сидящих по другую сторону людей, которые стоически таращились перед собой, чтобы избежать гнева прохаживавшихся инструкторов.

Глубоко оскорбленный Олдс указывал на лужи.

— Это мой дом. До подъема вода должна быть убрана. И никому из вас, черви, лучше не вылезать сегодня из своих коек. Приказ морской пехоты гласит спать, — вот и спите!

По команде «Отбой!» мы забирались на свои койки, но и тогда день еще не закончился. Мы лежали в позе смирно, руки по швам со сжатыми кулаками и большими пальцами на воображаемых брючных швах, пятки вместе, ноги под углом сорок пять градусов, глаза на потолке.