Пытаться выудить из него полезные ответы — все равно что вести переговоры с капризным ребенком. На самом деле, он сейчас напоминает мне Ваффлса. Эти двое отлично поладили бы, если бы перестали рычать друг на друга.

— Какими были твои отношения с отцом?

Он колеблется мгновение, взбалтывая чай в чашке. Я думаю, он снова меня отфутболит, но замечаю, как его защита опускается хоть на самую малость.

— Быть сыном короля — странная штука. Когда твой родитель — монарх, вы совсем не похожи на нормальную семью.

Что-то знакомое кольнуло в сердце. Я понимаю, каково это — тосковать по объятиям любящего родителя, каково это — оставить эту надежду.

— Но, несмотря ни на что, мы с отцом… — Я вижу, как он подбирает слова, сдувая воображаемую пылинку с брюк. — У нас была связь. Мы были отдельно от того, что представляли собой моя мать и сестры.

Я вспоминаю те шесть почти идентичных лиц. Шесть пар пронзительных глаз. Шесть жестоких улыбок. В такой семье я могу представить, как Роуз и его отец держались друг за друга, чтобы не сойти с ума.

— У матери есть привычка обращаться со мной как со своим личным наемником. Но отец… он говорил со мной как с сыном.

— О чем вы говорили?

Роуз пожимает плечами, его взгляд становится отсутствующим.

— Об искусстве. Музыке. Великих литературных произведениях. Он любил оперу — спонсировал оперный театр до прихода Туманов. Полагаю, именно поэтому я решил изучать музыку. Это, и еще потому, что мать считала её смехотворным занятием для принца. — Он озорно улыбается.

— Роуз, — говорю я, не зная, как закончить фразу. Нет правильного способа сформулировать то, о чем я хочу спросить. — Твои родители…

Он прерывает меня предупреждающим взглядом.

Я знаю, что я не первая, кто задается вопросом об отношениях его родителей. Между Королем и Королевой-консортом всегда чувствовался ощутимый холод. И все же… семеро детей, рожденных с разницей всего в несколько лет. И тот подозрительно счастливый портрет в покоях Королевы. Вежливо это спрашивать или нет, но мне нужно понимание его отца, того, что могло быть у него на уме в ночь смерти.

Я прочищаю горло.

— Твой отец… он любил твою мать?

В голосе Роуза звучит рычание, когда он произносит:

— Осторожнее, Синклер.

— Мне нужно знать о них больше.

— Отношения твоего Короля и Королевы — не твое дело.

— Мы исчерпали все зацепки. Мы знаем, что твой отец был частью чего-то, но ты не хочешь мне сказать чего именно. Мы знаем, что твоя мать убила мейг. Ты уверен, что это не она его убила?

Он ощетинивается.

— Я же сказал — я был с ней.

— Но откуда ты знаешь точное время его смерти? Это могло произойти в любой момент с того времени, как он ушел с приема, и до того, как его нашли, верно? Ты был с матерью все это время?

— Ты натягиваешь сову на глобус, Синклер. Я сказал, это была не моя мать.

— Я не понимаю, почему ты отметаешь эту возможность. Кажется, у тебя нет к ней никакой любви, и мы знаем, на что она способна. Плюс, теперь, когда у нас есть эта новая информация об отце, появляется возможный мотив…

— Я знаю это, потому что моя мать любила моего отца. До безумной, нелогичной степени.

Я моргаю.

— Это просто кажется невозможным…

— А что ты вообще об этом знаешь? О любви, о семье или о чем-то подобном? Твои родители бросили тебя.

Лед катится по моему горлу. Как он узнал об этом?

— Ты… ты наводил обо мне справки?

Его выражение лица высокомерное и холодное.

— А почему нет? Ты моя невеста. — Он склоняет голову набок. — Интересно, почему они тебя вышвырнули?

— Не надо… — говорю я. Я пытаюсь придать голосу командные нотки. Но вместо этого звучу лишь так же сердито, как чувствую себя внутри.

— Может, потому что ты мейга? Они узнали? Или ты действовала им на нервы своими бесконечными вопросами?

Я сверлю его взглядом, ненависть обжигает горло. Я знаю, он уходит от ответа, отвлекая мое внимание от моих вопросов, пытаясь вывести меня из себя. Но это работает.

— Мартин и Элиза Синклер поживают хорошо, если тебе интересно, — говорит он, помешивая чай. — Я знаю, ты не виделась с ними уже много лет. Кажется, они счастливы и без своих детей. Кстати, что случилось с их сыном? Тебе было, что, четыре, когда он умер?

Мне хочется ударить его снова. Хочется сжечь его заживо. Но горло перехватило, и я не хочу, чтобы он видел мои слезы.

Я резко отодвигаюсь от стола и рычу на него:

— Мне не нужно спрашивать, почему твоя семья тебя ненавидит. Ты такой же приятный в общении, как чума.

Я ухожу, слыша, как он усмехается мне в спину.

— Дорогая, я и есть чума.

Я не знаю, куда иду, вылетая из столовой, чувствуя, как тени просачиваются из кончиков моих пальцев. Я прячу руки в рукава свитера, чтобы скрыть их, и опускаю голову. Я почти добираюсь до дверей, когда врезаюсь во что-то твердое.