Он на мгновение задерживает взгляд на моем лице. Его челюсть сжимается. А затем он встает и элегантной походкой направляется к чайной станции. Я провожаю его взглядом, а затем поворачиваюсь к Сериз.

— Сериз… — Мне хочется произнести подготовленную речь, какой-то логически выверенный трактат о том, почему я заслуживаю её прощения и дружбы. Но у меня нет ничего. Поэтому я просто смотрю на неё, безмолвно моля о милосердии.

Она хмурится, откусывает кусочек булочки и пожимает плечами.

— Я не совсем шутила, когда сказала, что это имеет смысл, — осторожно говорит она. — Ты годами затевала ссоры с Роузом.

Я поднимаю брови.

— И… как это объясняет ситуацию?

— Вся эта ярость — это своего рода страсть. Она должна куда-то выходить. Рано или поздно ты должна была либо поцеловать его, либо прибить. — Я смотрю на неё, разинув рот, не зная, как на это ответить. — Но ты все равно не должна была лгать мне про Коула.

Я покусываю губу. Это самая ужасная из моих лож — как мне объяснить, почему той ночью несколько недель назад я сорвалась и призналась ей в чувствах к Коулу? Она всегда была со мной откровенна насчет всех своих симпатий, и я берегла это доверие, как святыню.

Теперь она думает, что я плюнула в это доверие.

— Я нервничала, — лгу я, ненавидя каждое слово. — Я выдумала все это, чтобы сбить тебя со следа. Я так боялась, что ты раскусишь меня, и если бы ты узнала… я просто не могла позволить никому узнать. Еще не время.

— Почему? Боялась, что мы все подумаем, будто ты заигрываешь с королевской семьей? — Её глаза темнеют. — Ты знаешь, как тебя называют в коридорах, Виола?

— Я слышала, как меня называют, — говорю я, и комок встает у меня в горле. — Но я никогда не думала, что ты можешь так обо мне подумать. — Тени настойчиво скребутся под ногтями. Сколько раз сегодня они молили о свободе? Это, должно быть, новый рекорд.

Ее следующие слова звучат злобно, каждое пропитано ядом и горечью тысячи несправедливостей:

— Дворяне последние восемнадцать лет жирели и блаженствовали, пока мы остальные чахли в пещерах. И та… та семья — его семья — худшие из них. Они свиньи, ты же знаешь.

— Я знаю, кто они, — шепчу я. — Но я все та же, кем была всегда, Сериз.

— Та, кого я знаю, моя лучшая подруга, не вышла бы замуж за такую семью. Не тогда, когда она знает, что я потеряла своего… — её голос срывается, и к моему ужасу злые слезы начинают катиться по щекам Сериз, и она отворачивается. — Я потеряла своего папу из-за тех дурацких норм выдачи лекарств, которые ввели Рокелары, чтобы они сами и им подобные могли жить в комфорте, пока остальные страдают.

Кровь отливает от моего лица.

— Я…

— Нет, — говорит она. — Ты ничего не можешь сказать, чтобы исправить это. Если ты станешь Рокелар, мы с тобой больше не друзья. — Она шмыгает носом и встает. Бросив на меня последний яростный взгляд, она говорит: — И если на этой твоей блестящей голове когда-нибудь окажется корона, не жди, что я перед ней склонюсь. — И она уходит.

Внутри у меня все обрывается. Я чувствую себя пустой, потерявшей опору.

Я на мгновение погружаюсь в безрадостные мысли. Затем появляется Коул, бросая сумку на стол, как мешок с камнями, и плюхается на стул рядом со мной — на место Роуза.

— День добрый, — говорит он. — Ви, я хотел узнать, остались ли у тебя конспекты по риторике с прошлого семестра… Святые, что случилось?

Я моргаю и отвожу взгляд. Уже второй раз за день Коул застает меня на грани срыва.

— Я в порядке. Прости, — говорю я, смахивая жжение в глазах. С глубоким вздохом я чувствую, как тени в моих венах отступают, успокаиваясь, и бушующее море внутри меня наконец затихает.

Но брови Коула все еще сдвинуты в беспокойстве. Он тянется и берет меня за руку, лежащую у меня на коленях.

— Это совсем на тебя не похоже, — говорит он. — Слушай, если Роуз плохо с тобой обращается…

Мое сердце сжимается.

— Нет, это правда…

— Что это? — Коул указывает на книгу, которая лежит у меня на коленях под нашими сцепленными руками.

— О, это… просто книга, которую дала мне профессор Борхес, — говорю я, решив выдать хотя бы часть правды.

— Виола, — говорит Коул, глядя на меня с серьезным выражением лица, — это дракон Кастелля? Ты же знаешь, что всё, на чем есть этот символ, вне закона. О чем только думала профессор Борхес, давая такое студенту?

— Это чисто академический интерес, — заверяю я его, защитно закрывая печать. — Она думает, что это может быть связано с «Книгой случайностей». Смотри, гивернийские руны. — Я показываю ему обложку книги.

Он хмурится.

— Что ж, признаю, это странно. Дракон Кастелля со львом Арагоа? И что эти руны делают на книге с кастелльским драконом? Руны вышли из употребления за столетия до того, как появился Кастелль.