Мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу коснуться его. Но не могу. Поэтому вместо этого я беру то, что дают. Я поднимаю связанные руки и вцепляюсь пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, пока его губы не оказываются прямо над моими.

— Всё, — выдыхаю я в его губы. — Я хочу всё.

Он выдыхает, его дыхание опаляет мои губы.

— Слава чертовым Святым.

А затем он касается меня. Сначала легко, до тех пор, пока я не начинаю задыхаться в его поцелуе. А потом он делает то, чему я не могу подобрать названия, и мой разум блаженно пустеет, всякая тревога, вопросы и страх растворяются в небытие перед лицом этого чувства, этого момента, здесь, с ним, где я и должна быть.

Прохладное прикосновение кожаных перчаток к моей пылающей коже — лучшее из всего, что я когда-либо чувствовала. Это то, что чувствуют люди? Это то, о чем говорила Сериз, что я упускаю? Или это нечто большее?

Потому что мне кажется, что я падаю с края пропасти, и никогда не смогу выбраться обратно. Я знаю: что бы ни случилось завтра, после этого я разделю свою жизнь надвое. До Роуза Рокелара. И после Роуза Рокелара.

Его пальцы двигаются быстрее, точно и уверенно, и я теряю контроль над своим телом. Я ломаюсь, разбиваюсь, разлетаюсь на куски, и меня охватывает чувство опустошенности и легкости.

Что он там говорил? Что он жаждет увидеть мое лицо в тот момент, когда я теряю контроль?

Что ж…

Я потеряла его.

Когда я наконец открываю глаза, в глазах Роуза горит что-то дикое. Его бледное лицо раскраснелось, дыхание тяжелое. Прядь волос падает ему на лицо, зависая между нами. Одним быстрым движением он развязывает мои путы, и мои руки свободны.

— Ты. Совершенство. Чудо, — говорит он. — Ты прекраснее всех звезд.

Желание протянуть руку и погладить его по щеке становится невыносимым.

— Роуз…

Он грустно улыбается и качает головой.

— Нет. Все в порядке. Этого достаточно.

Я хватаюсь за его рубашку, касаясь того, до чего могу дотянуться.

— Это не обязательно должно быть «достаточно». Позволь мне.

Этого достаточно, чтобы он понял, о чем я, но он цепенеет. — Виола… никто и никогда…

— Все в порядке, — повторяю я.

Я тянусь к его рукам, которыми он сейчас опирается по обе стороны от моей головы, и переплетаю свои пальцы с его.

Он позволяет мне стянуть перчатки с его рук, и когда я надеваю их на свои, я наслаждаюсь его теплом, пусть даже от этого немного кружится голова — остатки яда окрашивают мои ладони.

Он зажмуривается, когда я провожу руками по его телу, его голова склоняется надо мной. Когда мои пальцы задерживаются слишком близко к его поясу, с его губ срывается низкий стон.

— Ты пытаешь меня, дорогая. Ты ведь знаешь это.

— Прости, — бормочу я. Честно говоря, я не знаю, что делаю. Я лишь знаю, что хочу, чтобы у него было всё, чтобы отдать ему всё то, что он отдал мне, — приблизить его к настоящей близости, к нормальной жизни, как никогда раньше.

Он тихо усмехается.

— Я не говорил, что мне это не нравится.

Я кусаю губу.

— Мне просто страшно.

Его глаза открываются, взгляд встречается с моим.

— Виола Синклер, львица из Ванденберге, боится? Звучит нелепо.

Одной рукой он расстегивает свои брюки.

— Расслабься. Я научу тебя.

И вот он показывает мне, как касаться его, положив свою руку на мою. Это странно, неловко и чудесно. Я нервничаю всё время, но не отвожу взгляда от его лица. Его глаза закрыты, выражение лица — смесь отчаяния и спокойствия, и я стараюсь запомнить его лицо таким: жестоко элегантным и моим.

Затем всё становится лихорадочным, безрассудным, обжигающим.

Пот проступает на его лбу, и его глаза резко открываются.

— Смотри на меня, дорогая, — говорит он. — Всегда смотри только на меня.

Я встречаю его взгляд, который буравит меня насквозь, пока мы двигаемся в такт. Он не касается моего тела, и все же мне кажется, что меня вскрывают, опустошают, поглощают одним лишь этим жадным взглядом.

Он срывается, содрогается и всем весом падает на меня. Я чувствую его дыхание на своем обнаженном плече, когда обвиваю его руками.

Сериз была права, когда говорила, что между ненавистью и вожделением пролегает тонкая грань. Но эти слова были совсем неверны.

Раньше я не ненавидела Роуза — я презирала его.

А теперь?

Я не хочу Роуза — я жажду его.

Словно я могла бы отгрызть собственную руку, лишь бы добраться до него. Сорвать с его рук кожаные перчатки и проглотить его целиком, начиная с пальцев — его наказание и мое удовлетворение. Жестокая, эгоистичная, упоительная смерть.

Через несколько минут он приподнимается и снова смотрит мне в глаза. Что-то проходит между нами — нечто, чему мы оба не можем подобрать слов.

— Я бы умер за то, чтобы коснуться тебя, — говорит он.

Я плотно сжимаю губы. В горле встает ком, и я пытаюсь не позволить эмоциям отразиться на лице. Я запускаю пальцы в его волосы, не снимая его перчаток.

— Украденные мгновения. Этого будет достаточно.