Он улыбается, и у меня возникает ощущение, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться надо мной.

— Чтобы ты случайно не коснулась меня, Синклер.

— О. Точно. Конечно.

Он переносит колени по обе стороны от моих бедер и приподнимается, нависая надо мной, заключая меня в клетку своими ногами. Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, затем ослабляет галстук и одним быстрым движением срывает его.

— Что ты делаешь? — Я не понимаю, как то, что он раздевается, может помочь.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — говорит он, и слабейший, порочнейший отблеск улыбки искривляет его губы.

Я издаю возмущенный звук.

— Может, я буду изводить тебя расспросами все время, просто чтобы позлить.

Он улыбается, и — святые, это очаровательно. Идеальные зубы, ямочки на щеках — все напоказ.

— Можешь попробовать. Я люблю вызовы.

Он хватает мои запястья одной рукой в перчатке и удерживает их вместе перед собой. Он берет конец галстука в зубы, обматывает другой конец вокруг моих запястий и затягивает тугой узел. Когда он заканчивает, то проверяет надежность узла, а затем опускает мои связанные руки и укладывает их на подушку над головой.

Я заворожена всей этой сценой; мои глаза прикованы к нему так же крепко, как мои руки. Все мое тело в огне — каждое нервное окончание на пределе, и мне хочется одновременно и ерзать, и замереть неподвижно.

— Никаких прикосновений, Синклер, — говорит он, приподнимая темные брови.

Рука, не занятая моими запястьями, скользит вниз по моей руке — прикосновение легче перышка, оно оставляет за собой дорожку из мурашек, — пока он не добирается до моей челюсти. Он берет меня за подбородок и поворачивает голову так, чтобы я смотрела прямо ему в глаза.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — выдыхаю я, и это все, что ему нужно для разрешения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Его рука скользит от моей челюсти вниз, по горлу и груди. Сердце колотится, когда он ведет ладонью ниже, одну за другой расстегивая пуговицы. Затем рука опускается еще ниже, сдвигая юбку и белье, проводя по моим бедрам, пока мои ноги не оказываются свободны. Медленно, так медленно, он ведет рукой обратно вверх по животу и осторожно разводит края рубашки в стороны, и, наконец, я обнажена перед ним.

— Виола, — он шепчет мое имя, как последнее таинство.

Его ладонь замирает в центре моего живота, словно он может удержать меня здесь, сохранить здесь навсегда.

Но мы оба знаем, что это фантазия.

Мы оба знаем, что время не на нашей стороне.

Сердце колотится в груди, пока он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое тело, потребляя меня, пожирая. То, как он смотрит на меня, настолько откровенно непристойно, что мое лицо пылает, даже несмотря на то, что жар разливается внизу живота.

А затем его глаза вспыхивают, встречаясь с моими. Дыхание перехватывает. Я видела так много эмоций в этих глазах раньше — ярость, веселье, безразличие, даже нежность. Но я никогда не видела того выражения, что сейчас. Его радужки — темно-серебряные, затененные густыми ресницами — полны лишь чистого, неприкрытого голода.

Я боюсь, думаю я. И мне это нравится.

Он опускается на мое тело, и я чувствую его вес — этот восхитительный вес, — когда он ведет обеими руками вниз, по моему торсу, по ребрам.

Его пальцы прекрасны.

И на мгновение в сердце пронзительно отзывается боль от того, что я не могу почувствовать их — их по-настоящему. Эти длинные, прекрасные пальцы музыканта на моей обнаженной коже.

Я чувствую его прохладное дыхание над своим сердцем, его губы так близко, прямо над кожей, пока он исследует, пока он изучает, на что способно мое тело ради него. Мои запястья дергаются в связанных галстуком руках, так хочется запустить пальцы в его белоснежные волосы, почувствовать форму его плеч.

Я отгоняю эту мысль — она не принесет добра. Роуз прав. Пора взять то, что мы можем. Это всё, что жизнь готова нам дать, и я думаю, мы оба готовы перестать с этим бороться.

Мы сожжем наш путь к разрушению, в великом пламени анархии, сплетенные вместе до самого конца.

Его руки движутся ниже, медленно и нежно, давая мне время подготовиться и сгореть. Я хочу умолять его поторопиться, потому что если он не коснется меня сейчас же, я, возможно, закричу.

И он касается.

Его пальцы едва задевают мою самую чувствительную точку, и из горла вырывается стон. Дыхание Роуза тяжелое, прерывистое.

— Пожалуйста, — говорю я, даже не зная, о чем прошу. Пожалуйста, коснись меня. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, пусть это длится вечно.

— Виола, — шепчет он, словно это поэзия. Его рука снова на моем лице, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. — Чего бы ты ни пожелала, — говорит он. — Все, что угодно.