— Ты хоть ходить можешь, Синклер? Как ты собираешься сдаваться?

Я хмуро смотрю на свои все еще слабые ноги, понимая, что он прав.

— Мы еще не там, — говорит он. — У нас есть время.

— До заката завтрашнего дня.

Он усмехается.

— Целая вечность.

Он встает и снимает пиджак.

— Полагаю, мне лучше убрать твой беспорядок, — говорит он, упирая руки в бока и оглядывая комнату.

— Прости, — бормочу я. — Кажется, я выместила свою злость на твоей комнате.

Он мрачно оглядывает комнату.

— Полагаю, я это заслужил.

Роуз приводит комнату в порядок, пока я отдыхаю. Он наклоняется, чтобы заглянуть под кровать, и вдруг ругается. Он встает, держа в руке черный тапочек — точнее, то, что от него осталось, изгрызенное в клочья.

— Дикий ты зверь! — Он марширует туда, где на своем кресле развалился Ваффлс, и машет тапочком у него перед носом. — Я велю сделать из тебя чучело!

Ваффлс открывает пасть, часто дыша, его морщинистые губы растягиваются в явной ухмылке, и я не могу удержаться от смеха. Этот звук, кажется, ломает броню Роуза. Гнев тает с его лица, он легко чешет Ваффлса по голове и отдает ему тапочек.

— Забирай, паршивец. Он все равно испорчен.

Он продолжает убирать комнату. Я больше не упоминаю о том, что висит над нами, словно темная туча: последняя терния исчезнет с татуировки Роуза завтра на закате. Это наша последняя ночь.

Когда кровать застелена, Роуз молча стягивает через голову свитер, ослабляет галстук и бросается в одно из глубоких кресел.

— Тебе стоит поспать, — бормочет он, устраивая руку под головой. — Тебе все еще нужно восстановиться.

Я чувствую себя гораздо лучше — головокружение прошло, и желудок пришел в норму. Я направляюсь к кровати, но что-то останавливает меня, рука замирает на шелковых простынях. Мы с Роузом признались в некоторых вещах и утаили другие, но я не могу отделаться от чувства, что не хочу встречать то, что принесет завтрашний день, с грузом сожалений.

— Роуз… ты… ты не хочешь поспать в кровати?

Он приоткрывает глаза и смотрит на меня. Его лицо не выдает ничего, но грудная клетка вздымается чуть чаще. Дрожь страха, которую я не то чтобы ненавижу, доходит до самых пальцев ног.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Что ж.

Теперь я оскорблена.

— И почему же?

Он встает одним плавным движением, делая шаг ко мне.

— Потому что я не смогу к тебе не прикасаться, — говорит он. — А если мы ляжем в эту постель, мне захочется.

Я сглатываю, но вскидываю подбородок и упираю руки в бока.

— Даже если бы ты мог, ты слишком самоуверен, думая, что я бы позволила.

— А разве ты об этом не думаешь? — говорит он с сардонической ноткой и легкой усмешкой на губах.

— Я не просила тебя спать со мной. Рядом со мной, — спорю я. — Послушай, мы оба не знаем, что случится завтра. Я просто… — Я хочу быть рядом с тобой. Я никак не могу заставить себя произнести эти слова.

Но он склоняет голову, словно та же мысль пришла и ему в голову. Не говоря ни слова, он подходит к кровати, и мы вместе скользим под одеяло. Он кладет руки за голову и смотрит в потолок.

— Вот, Синклер, — говорит он. — Ты уложила меня в постель. Полагаю, теперь ты счастлива.

— О, прошу тебя, — отвечаю я, устраиваясь на своей подушке. — Я делаю тебе одолжение. Эта кушетка и близко не такая удобная.

Он улыбается, и в этой улыбке смешались дерзость и искренность. Он поворачивает голову ко мне, улыбка гаснет, и он тянется рукой в перчатке, чтобы убрать выбившийся локон за мое ухо. Все мое тело цепенеет, пока я смотрю в эти кристально чистые глаза.

Усмешка исчезла. Его выражение лица серьезное, мягкое, почти… мучительное. Наши взгляды сцеплены — я не смогла бы отвернуться, даже если бы захотела.

Он прекрасен. Это всегда было неоспоримо. Но я всегда считала его красоту чем-то объективным. Теперь, когда страх больше не правит мной, я вижу истину. Дело не только в острых линиях его челюсти и скул, тенях в глазах или идеальном изгибе его грешных губ — дело в том, что, глядя на него, я вижу всю свою боль, всё отчаяние жизни в ненависти к самой себе, отраженное в его лице.

Его жизнь — это эхо моей, и в нем я нашла то, что искала всю жизнь: понимание.

Я хочу его.

Теперь это неоспоримо.

Но это невозможно. Он смертельно опасен, и мне не следует играть с ядом. Мне следовало бы прямо сейчас отвести взгляд от этих полных отчаяния глаз и уснуть.

Хотя, с другой стороны, может, Роуз прав, и меня не особо интересует следование правилам и хорошее поведение. Если я мотылек, а он — пламя, я хочу сгореть.

Я отвожу взгляд, прикусывая губу.

— Ну и? — говорю я, заставляя свой голос звучать легко и игриво. — Теперь мы в постели. Ты хочешь прикоснуться ко мне?

Его глаза темнеют, и он бормочет, низко и хрипло:

— Да.

— Но ты не можешь.

— Нет.

— Потому что это убьет меня.

— Да.