Она откусила огромный кусок буррито и уставилась в окно. Запотевшее стекло размывало очертания прохожих. С ее обычно смуглого лица внезапно сошли все краски. Я опустила ложку и потянулась к ее руке, но не успела открыть рот, как в поле зрения возникла сгорбленная фигура.

— Я потеряла сына.

Я повернулась на полный боли голос.

У нашего стола стояла женщина. Ее белое платье было слишком широким — когда-то оно было впору, но теперь висело мешком. Она обхватила себя руками, раскачиваясь взад-вперед, словно пытаясь саму себя утешить.

Мы с Анной обменялись недоуменными взглядами, прежде чем я снова посмотрела на женщину.

— Простите?

— Вы — Иден да тайг Л’нагал. Я видела вас. Видела вашу голограмму.

— Да, это я, — подтвердила я. — Я могу… чем-то помочь?

Тень легла на ее и без того серое лицо, и следующие слова она буквально выплюнула мне в лицо:

— Ты, ебаная шлюха-предательница.

Анна резко втянула воздух.

Я тут же прижала руки к Габриэлю, кончики пальцев мгновенно онемели. Парализующее чувство поползло вверх по рукам, оставляя мурашки под теплой тканью платья. Кто эта женщина, чтобы называть меня так? Чтобы возвращать меня в те времена, когда я сама называла себя так же?

— Прошу прощения? — Мой голос сорвался на крик, отчего Габи вздрогнул у меня на груди. — Послушайте, я не знаю, какие у вас ко мне претензии, и, честно говоря, мне плевать. Вы думаете, мне это легко далось? Дойти до точки, где я смогла перестать ненавидеть и просто жить дальше?

Женщину колотило — она дрожала с головы до кончиков волос.

— Ты сражаешься за их детей, — прорычала она. — А как же наши дети? Ты собираешься что-то делать с этим? Или просто будешь сидеть и притворяться…

— Прекрати! — Ветусианец-целитель обхватил ее сзади, прижимая к себе и что-то быстро нашептывая на ухо. — Ты в своем уме?

— Что здесь происходит? — спросила Анна.

— Иден да тайг Л’нагал… — Ветусианец продолжал удерживать свою пару, пытаясь поклониться. Он оттаскивал кричащую женщину в сторону, но держал крепко. — Пожалуйста, простите ее. Моя суженая очень больна. Она в замешательстве, она не в себе… Прошу, не сообщайте об этом инциденте…

Его пара одновременно и вырывалась, и цеплялась за него, издавая гортанные стоны в рукав его формы. Ее покрасневшие, полные ярости глаза то расширялись, то сужались, будто она окончательно потеряла контроль.

Кто эта женщина? Какова ее история?

Эти вопросы разожгли во мне любопытство.

Неужели я и впрямь предательница?

Шлюха, которой нравится ее ветусианская пара?

Эти непрошеные мысли вызвали прилив гнева.

— Не слушай ее, — сказала Анна.

Наверное, она была права.

Я месяцами ненавидела ветусианцев и неделями ненавидела себя за то, что отдалась одному из них. И что мне это принесло, кроме разочарования?

— Вам нужно двигаться дальше, — произнесла я. По венам бежал жар, но голос звучал холодно. — Теперь это наша жизнь, и нам всем нужно смириться с этим. Я смирилась, и я не позволю вам заставлять меня чувствовать вину.

Я ожидала увидеть в ее глазах ненависть.

Но они стали пустыми, расфокусированными. Слезы блеснули в них, когда она закричала:

— Я потеряла сына!

— Малышка, прошу тебя…

— Ты позволил этому случиться! — Ее кулаки забарабанили по груди целителя, но руки были настолько слабыми, что удары едва были заметны. — Ты ничего не сделал, чтобы остановить это, ты, гребаный трус!

— Мне очень жаль, что вы понесли такую утрату, — сказала я. — Уверена, ваш суженый позаботится о вас, и, возможно, вы сможете попробовать завести еще одного ребенка, когда почувствуете, что готовы.

Она бы рухнула на пол, если бы ветусианец не подхватил ее, прижимая к себе, пока она кричала ему в плечо.

— Приношу свои глубочайшие извинения, — повторил он и унес свою пару прочь, нашептывая ей что-то на ухо и лаская ее лицо.

— У моей сестры однажды был выкидыш, — прошептала Анна. — Думаешь, у гибридов шансы выше?

Я лишь пожала плечами, онемев от шока.

Я не знала, что думать, но моим первым инстинктом было прижать к себе Габриэля так крепко, как только могла.

Глава 25



Торин

Я подошел к двери нашего дома, снег скрипел под подошвами. Прижимая к себе Габриэля, я сбросил сапоги и шагнул внутрь. Домашнее тепло мгновенно высушило холодную влагу на коже.

Пальто, шапки, варежки и прочая одежда, необходимая в ледяных широтах этого сектора, отправились в шкаф. Затем я отнес сына в небольшую помывочную рядом с кухней и уложил на пеленальный столик.

Краснощекий, он широко раскрытыми глазами смотрел на меня, и его лепет пробивался сквозь то, что когда-то было моей непроницаемой грудной клеткой. Габриэль наполнял меня сияющей радостью, которой я никогда не знал прежде. Весь день я ходил по коридорам Имперской Ассамблеи, гадая: поспит ли он, допьет ли бутылочку или откроет для себя новый звук.