Торин раздавал команды, следуя за мной от одного помеченного экзочрева к другому. Один за другим огни на металлических держателях гасли: мы «собирали» тех детей, которым было плохо, даря им время, необходимое для борьбы за жизнь.

— Готов? — спросила я, доставая из экзочрева очередного мальчика. Его нейропластина была испачкана меконием. — Будь осторожен с кожей вокруг металла, не три нервные разъемы.

Торин аккуратно проводил краем одеяльца по груди ребенка, где виднелся резиновый шрам вдоль грудины — верный признак бионических легких, а может, и сердца.

— Мы отличная команда, — заметила я, быстро подсчитав оставшиеся огни. Их было восемь, хотя одним уже занялся целитель. — Жаль, что у нас не было…

— Иден, с этим ребенком что-то не так.

— Что? — Его слова полоснули по сердцу. — Что значит «не так»? Клади его в чашу.

— Он вообще дышит? — Торин осторожно опустил ветусианца в чашу. Края губ малыша уже начали синеть.

Тележка запищала, отозвавшись колющей болью в моей груди.

— Что там написано? Что-то с сердцем… Я не могу прочитать остальное. Говори немедленно!

— Остановка сердца.

Слезы застлали глаза, но я быстро их смахнула.

Ты справишься.

У тебя есть опыт.

— Держи его неподвижно и сопротивляйся моему давлению. — Я приложила два пальца к центру груди младенца, как раз там, где заканчивался шрам. — Зови целителя, скажи, что нам нужен эпинефрин. Или адреналин. Или что вы там используете, чтобы запустить сердце.

Голос Торина вибрировал под сводами Хранилища, но я слышала только цифры в своей голове, отсчитывая нажатия на грудную клетку. Я обхватила его рот и нос своими губами и смотрела, как поднимается грудь, когда я отдаю ему свой воздух. Снова серия нажатий.

Вскоре подошел целитель с маленьким штифтом в застывших пальцах. То, что он ввел ребенку, подействовало за считаные секунды: грудь мальчика дернулась как раз в тот момент, когда я второй раз закончила вдувать воздух.

— Растирай его! — закричала я. — Три, три, три!

Торин принялся растирать ребенка. Его глаза округлились, когда я быстро выскользнула из рукавов своего платья. Он тут же рявкнул целителю:

— Отвернись!

Я забрала ребенка из его рук, прижимая израненную грудь малыша к своей теплой коже.

— Накрой его чистым одеялом.

Ноздри моего суженого раздувались, он подчинился, но не переставал оглядываться через плечо, чтобы никто не смел пялиться на мою полуобнаженную грудь. Я укутала младенца в одеяло и прижала к себе, баюкая его головку и чувствуя, как его пальцы с каждой секундой сжимаются все крепче.

Я потерла одеялом его попку и уткнулась носом в персиковый лобик, вдыхая угасающий аромат сладости.

— Вот этого мы и заберем.

— Иден, он…

— Только попробуй сказать мне, что он дефектный, сломанный или вряд ли выживет.

Он прикусил губу, желваки его на челюсти заходили ходуном. И хотя он промолчал, я видела, что ему хочется покачать головой.

— Зачем привязываться к ребенку, у которого так мало шансов? Он уже был мертв. Зачем обрекать себя на горе?

Я посмотрела на него с немой мольбой в глазах.

— Потому что в глазах матери, Торин, ни один ребенок не бывает дефектным или сломанным.

Глава 22



Торин

Поразительно, как ребенок может в один день ускользнуть от смерти, а в последующие пять — орать с мощью взрослого ветусианца.

Я смотрел на Габриэля. Крики, искажавшие его пятнистое личико, действовали мне на нервы. Они наполняли грудь противным давлением, заставляя чувствовать себя совершенно бесполезным. Что мне было делать с этим хрупким существом?

— Иден!

Вместо нее ответил душ — шум воды и всплески. Младенец становился все беспокойнее: он сучил ножками, зажмуривался, и слезы текли по контуру покрасневших губ.

Дрожащими руками я подхватил его под головку и туловище и начал укачивать так, как это делала Иден. Но ребенок продолжал плакать, кажется, еще громче. Тревога в моих легких превратилась в тяжелое, сбивчивое месиво.

Я пробормотал тысячу проклятий на всех языках, которые пришли на ум.

Мерил шагами спальню.

Терпение истончалось пугающе быстро.

Как я должен вырастить этого ребенка, если не могу даже успокоить его сейчас? По спине пробежал неприятный холодок, словно тысячи иголок вонзились между позвонками. Ты не сможешь воспитать ребенка. Ты же…

— Что здесь происходит? — обернутая в полотенце Иден вышла из помывочной.

— Чего он хочет? — спросил я. Наверное, я крикнул, потому что она вздрогнула. — Я видел, как ты кормила его перед душем, но у него снова какие-то требования. Как бы я ни старался, он просто… просто… забери его.

Я протянул руки. Габриэль застыл в моих ладонях, которые вспотели от соприкосновения с его мягкой рубашкой. Но Иден не забрала его. Вместо этого она обняла нас обоих, и по моим костям прошла дрожь.

— Я не хотел кричать.

Я говорил это не в первый раз.