Он пристально смотрел на меня. Зелень его глаз казалась не такой яркой, как неделю назад. Втянув щеки и прищурившись, он запустил руку в волосы — думал, изучал меня.

— А теперь не готов я. — Он развернулся ко мне спиной, которая была покрыта шрамами не меньше, чем грудь. — Мне нужно подумать об этом.

— Искусственное оплодотворение! — выпалила я. — Как насчет того, чтобы ты подрочил в баночку, и мы сделаем это так? Может, даже получишь все и сразу.

— Мы рассматривали этот вариант. Но риск слишком велик, так как у нас еще нет данных о естественном зачатии между нашими видами. Кроме того, это противоречило бы слиянию наших обществ. Однажды ветусианцы и люди объединят свои генофонды так, будто они никогда и не разделялись.

В этом было столько гребаного смысла, что я даже не стала придумывать язвительный ответ. Но не удержалась и издала раздраженное кряхтение, эхом разнесшееся по комнате.

— Аргх!

Я перегнулась через край кровати, нащупывая встроенный светильник на тумбочке.

— Как эта штука выключается? Мне тошно спать в спальне, которая сияет ярче, чем парковка «Уолмарта» в Черную пятницу.

— Свет будет гореть, — отрезал он напряженным голосом. — Может, расскажешь, почему ты так взвинчена?

— Я не взвинчена. Я устала, потому что просыпаюсь за ночь хрен знает сколько раз из-за этого света, свиста и всего прочего.

Как только в комнате потемнело, Торин перевернул меня на спину. Одним резким движением он оказался сверху, прижимаясь твердым членом к моей киске.

— Я сказал: свет будет гореть. Я так сплю. Если тебе не нравится, можешь подыскать себе другое жилье.

— Да? Как насчет того, чтобы отпустить меня домой?

— Твоего дома больше нет.

Его голос сорвался на шепот у шеи, заставляя меня отстраниться туда, где его слова прятались в темноте.

— Мы снесли почти все здания, кроме значимых.

Сказать, что его слова не задели, было бы ложью. Конечно, мое жилье было всего лишь студией с видом на свалку по соседству, но от этого известие о его уничтожении не становилось менее болезненным.

— Слезь с меня!

Я забилась под ним, вся ситуация казалась до ужаса знакомой.

— То ты хочешь, чтобы я был сверху, то просишь слезть?

Он перехватил мои запястья и прижал их над головой. Один мощный толчок бедрами в лобок. Один протяжный стон, отозвавшийся в каждой клеточке моего тела.

— Знаешь, что я думаю? Ты злишься на себя больше, чем на меня, потому что тебе понравилось то, что я делал там, внизу.

Его горячий и влажный язык прошел путь от ключицы до самой мочки уха, где он прошептал:

— Я слышал тот стон.

Я не знала, что шокировало меня больше. То, что он заметил, или то, что без колебаний выставил меня в таком свете. В любом случае, я лишилась дара речи. Губы приоткрылись, но голосовые связки онемели от стыда.

В мыслях я искала оправдание. Откуда мне было знать, что он внезапно решит сделать мне куни? Это было так неожиданно. Любая нормальная женщина не смогла бы игнорировать трение, если оно есть. А если бы это не помогло, я всегда могла бы сказать себе, что в плену я просто сошла с ума.

Очевидно, только глубоко больной человек мог получить от этого удовольствие.

Он отпустил мои запястья, и его рука зашарила по тумбочке. Секунду спустя Торин снова возник перед глазами с самодовольной ухмылкой на губах.

— Свет остается включенным.

Это было все, что он сказал, прежде чем слезть с меня и снова завалиться на бок спиной ко мне.

Сволочь. Ненавижу, когда он устраивает эти сексуально заряженные запугивания. В основном потому, что ему всегда удается заткнуть мне рот.

Я лежала в постели, ворочалась и думала. Мысленно усмехнувшись, я натянула одеяло по плечи и произнесла:

— А ты не думал, что я застонала, потому что меня чуть не вырвало?

Сколько бы времени мне ни потребовалось на этот жалкий ответ — это было слишком долго. Взгляд через плечо Торина подтвердил, что он спит, черты его лица казались мягче, чем когда-либо. Он совсем не походил на того воина-ветусианца, который вырвал пистолет из моих рук. На долю секунды он стал парнем, о котором мне хотелось узнать побольше.

Боже, я точно свихнулась.

Но когда он тащил меня по грязному полу аптеки, ненавидеть Торина было проще. Извинение. Признание. То, как он отстранился потом, дал мне пространство. Из-за этого ненавидеть его стало чуть сложнее, не так инстинктивно.

Определенно, он нравился мне гораздо больше, когда вел себя как говнюк. Как сейчас.

Я провела рукой по тумбочке и выключила свет.



— Мва!

Бормотание просочилось в мое подсознание. Веки были тяжелыми, разум наполовину спал, но слух обострился.

— Мва!

Бормотание перешло в крик. Крик — в вопль. Кровать заходила ходуном.