Мелодичный смех Луны преследует меня, и я останавливаюсь, вспоминая, зачем вообще пришел. Мои ботинки гулко стучат по деревянному полу, когда я подбегаю к ее запасному холодильнику и ворую еще несколько пакетов крови.

— Ах ты жадная свинья, — кричит она. — Я добавлю это к твоему счету.

Я показываю ей язык и выскальзываю в ночь.

Глава двенадцатая

— Как он сегодня, Шэрон?

Женщина медленно идет рядом со мной по коридору пансионата для пожилых людей. Стены украшают фотографии улыбающихся пар и семей, призванные вселять радость, но вместо этого их фальшивые улыбки вызывают у меня лишь ужас.

Сегодня тот самый день.

Третья среда месяца, отмеченная в моем календаре.

Каждый месяц в этот день я навещаю отца.

Узнает ли он меня? Будет ли спокоен? Как долго я смогу оставаться в этот раз?

Чувство вины грызет меня изнутри за то, что я приезжаю только раз в месяц. Не потому, что у меня нет времени, а потому, что для меня это настолько болезненно, что я просто не могу заставить себя делать это чаще, чем раз в четыре недели. К тому же пансионат находится не так уж близко — почти в двух часах езды от Чикаго с учетом пробок, так что это тоже служит сдерживающим фактором.

— Сегодня у него хороший день, милая, — она ободряюще похлопывает меня по плечу, и я мгновенно расслабляюсь, вздыхая с облегчением.

— Я знаю, что вы сталкиваетесь с подобным каждый день, но легче не становится, не так ли? — От натянутой улыбки сводит щеки, и я сосредотачиваюсь на знакомой двери в конце коридора, пока мы медленно приближаемся к ней.

— К сожалению, нет. Быть медсестрой и помогать пациентам — это одно, но наблюдать, как семья и друзья навещают человека, который стал лишь тенью прошлого себя, разбивает мне сердце. Хорошие дни бывают одними из самых счастливых, но плохие надолго остаются в памяти. Я не жалею, что выбрала эту профессию, но для нее нужно стать толстокожим.

Бросив взгляд на лицо пожилой женщины, я замечаю морщины, прорезавшие ее кожу за годы смеха и пережитых трудностей. Шэрон помогает моему отцу с тех пор, как он впервые попал в пансионат «Эйвери Корр». Крупная женщина с короткими каштановыми волосами, пигментными пятнами на лице и добрыми карими глазами, чей оптимизм и готовность оказать поддержку всегда высоко ценились. Когда находишься в подобном месте, трудно не ожидать худшего каждый раз, когда заходишь внутрь, но такие сотрудники, как она, действительно поддерживают надежду в сердцах людей.

Я медлю со следующим вопросом, так как уже знаю ответ, но все равно должна спросить.

— Моя мама заезжала?

Шэрон грустно качает головой, подтверждая мои подозрения.

Мама никогда не приходит. Я ненавижу себя за то, что даже сейчас во мне все еще теплится крошечная надежда, что однажды ее чувство вины станет невыносимым, и она все-таки навестит его.

— Иногда все, что я могу, — это ненавидеть ее. — Наши шаги замедляются по мере того, как дверь становится ближе, но я и вовсе останавливаюсь. Этот разговор не стоит вести в присутствии моего отца. — То, как она его бросила… как можно так поступить со своим супругом?

Шэрон молчит и просто слушает. У нее это прекрасно получается.

— Но бывают моменты, когда я ненавижу уже саму себя за то, что в какой-то степени понимаю. Это тяжело. Посмотри на меня — я едва ли могу навещать его раз в месяц. — Я издаю безрадостный смешок. Носком ботинка вожу по светло-зеленому ковру, глядя в пустоту. — Но в конце концов, мой отец не виноват в том, что с ним случилось, и быть рядом с ним — это правильно.

— Ты замечательная дочь. Надеюсь, ты это знаешь. В моменты ясности он всегда говорит о тебе. — Она заправляет мне за ухо выбившуюся из хвоста прядь и по-матерински улыбается. За последние пятнадцать лет моя мать не сделала для меня и этого. — Пойдем к нему.

Я киваю и тянусь к серебряной ручке, когда мы подходим к серой двери. Стоит мне ее открыть, как до меня доносится приятная музыка, и, завернув за угол, я вижу папу, сидящего в его любимом кресле. Он оборачивается на шум, и на секунду я задерживаю дыхание.

— Селин! — Его лицо расплывается в широкой улыбке, и я едва не оседаю на месте. У него так редко бывают хорошие дни, что я даже не подозревала, насколько сильно нуждалась в одном из них, пока он не произнес мое имя.

— Привет, папуль. — Мой голос еле слышен, и я больше не могу сдерживаться. Бросившись к нему, я обнимаю его так крепко, как только могу. Его руки обхватывают меня — теперь они слабее, чем когда-либо, но сила и любовь в них невозможно не почувствовать.

— Что случилось? Какие-то проблемы в школе?

Мои плечи напрягаются от его вопроса, потому что это одна из самых тяжелых частей.

Он помнит вещи, но не всегда правильно. Да, он помнит меня, но сейчас его воспоминания относятся ко времени, когда я еще училась в старшей школе. Лучше всего подстроиться под его реальность, поэтому я подыгрываю: