Без Селин мне все труднее удерживать в себе зверя. Каждый раз, когда я засыпаю, меня мучают кошмары, в которых Женевьева снова и снова пытает и убивает ее самыми разными способами. Ее запах почти выветрился с подушки, и я боюсь, что в тот день, когда он исчезнет совсем, я потеряю себя.

Это ни к чему не приведет. Нужно взять себя в руки, пока я не натворил глупостей. В таком состоянии я ее не найду. Мне необходимо отвлечься, и шахматы с Томом подойдут для этого лучше всего. Кто знает, может, он даже даст мне дельный совет. Маловероятно, конечно, но человека нельзя винить за надежду.

Во время нашего последнего разговора он радовался, что у одной из его внучек скоро родится ребенок. До родов ей осталось совсем немного, и он предупредил, что из-за этого наша еженедельная партия в шахматы может сдвинуться. Но, думаю, он не будет против, если сегодня я загляну к нему без предупреждения и предложу сыграть.

Пробежав пару кварталов до ресторана, я взлетаю по лестнице и вхожу в здание.

— Том, готов к тому, что я надеру тебе зад в шахматах? — нараспев спрашиваю я, пытаясь держаться бодро.

Он уже сидит на своем обычном месте, и я направляюсь к нему. В ресторане тихо и пусто: время близится к закрытию. Но мне нравится, что он все равно занимается своими делами в углу. Он немного ворчливый, зато трудолюбивый и искренне хочет для ресторана лучшего.

— Ты не представляешь, насколько мне это сейчас нужно. — Я тяжело выдыхаю.

Кажется неправильным играть в шахматы, когда я должен искать Селин, но я понимаю: встреча с другом в итоге мне поможет. Мне нужно привести мысли в порядок, чтобы снова мыслить логически. У меня ощущение, что я что-то упускаю.

Я беру доску и ставлю ее на стол, прежде чем опуститься на стул напротив него.

— Ты ходишь первым. — Я складываю руки на столе и смотрю на свои фигуры.

Тишина.

— Я сказал, ты ходишь первым, старый хрыч, — повышаю я голос, потому что слух у него «избирательный», и жду его хода. — Тебе слуховые аппараты погромче сделать?

В ответ — снова тишина.

— Том, — наконец с раздражением смотрю я на него — и тут же жалею, что поднял глаза.

Том и правда сидит напротив меня, но его клетчатая рубашка насквозь пропитана кровью. Густые струи тянутся от шеи и алыми ручьями стекают на пол. Его пустые глаза смотрят прямо на меня, рот застыл приоткрытым. Я понимаю, что не слышу биения сердца. И теперь, когда я наконец по-настоящему вслушиваюсь, до меня доносится только одно: кап, кап, кап — звук его крови, падающей на деревянный пол.

Я должен был почувствовать запах крови. Должен был понять все в ту же секунду, как вошел. Вот до какой степени я не в себе: даже не заметил, что мой друг, мой единственный друг, ждал меня здесь связанный, как тушка перед разделкой. Подарок от Женевьевы, без сомнения, чтобы доказать мне: она, черт возьми, не шутит.

— Блять. Нет. — Стул с грохотом отлетает назад, когда я вскакиваю и бросаюсь к нему.

Едва коснувшись его руки, я отскакиваю назад: его голова в самом буквальном смысле соскальзывает с шеи и с мерзким глухим стуком катится по полу. За ней тянется кровавый след, и я уже никогда не забуду эти пустые, безжизненные глаза, уставившиеся в мои, пока обезглавленное тело Тома так и оставалось сидеть в кресле

— Том? — выдавливаю я тонким голосом, отчаянно желая, чтобы ужас передо мной оказался неправдой. — Нет, нет, нет!

За свои триста лет я убил тысячи людей. Кто-то сказал бы, что у меня нет ни души, ни морального компаса. Впрочем, кто вообще возьмется судить вампира, но мне хочется верить, что они у меня есть. Большинство людей, которых я убил, заслуживали смерти. Том точно не заслуживал такой участи.

Мой друг. Один из немногих друзей, что у меня еще оставались в этом мире.

Оставался. Блять, как же больно.

Он этого не заслужил.

Добрый старик, который любил свою семью и всего через несколько недель должен был впервые увидеть новорожденную внучку. Человек, давно ставший частью этого города, и его потеря потрясет всех. Единственное слабое утешение — теперь он снова рядом с любовью всей своей жизни. Но даже эта мысль не унимает тошноту, поднимающуюся внутри.

Я смахиваю слезы, когда они скатываются по щекам.

Оглянувшись на его тело, я замечаю окровавленный листок бумаги. Он лежит на неровном срезе шеи, и меня передергивает, когда я беру его. Кровавым месивом меня никогда раньше было не пронять, но от осознания, что передо мной Том, желчь подкатывает к горлу.

Неразборчивый почерк на листке заставляет меня трястись от ярости.

Бумага сминается в моем кулаке, и меня, блять, срывает.