Из уважения к Тому я удерживаюсь от того, чтобы разнести его ресторан, но желание что-нибудь разрушить никуда не девается. Грудь тяжело вздымается, а перед глазами все багровеет. Такого со мной не случалось с первых дней после обращения. Будто я смотрю сквозь цветную линзу: краснота клубится и плывет повсюду, куда бы я ни посмотрел. Я сжимаю кулаки, и клыки сами дают о себе знать. Я шиплю сквозь них, понимая: если в ближайшее время не выпью крови, ничем хорошим это не закончится.

Как, блять, она посмела?

Сначала моя пара, теперь мой лучший друг. Женевьева сама напрашивается на смерть.

Я с огромным удовольствием отделю ее позвоночник от тела и подвешу его на всеобщее обозрение, как кровавую рождественскую гирлянду.

Селин твердит мне, что я не монстр, но прямо сейчас, зная, что именно я хочу сделать с Женевьевой, я чувствую себя настоящим монстром. Я не смогу обрести покой, пока Селин не окажется в безопасности в моих объятиях.

Если Женевьева думала, что этого хватит, чтобы я добровольно отдался ей в руки, значит, она вообще меня не знает.

Не желая, чтобы Том и дальше пребывал в таком состоянии, я пытаюсь подавить свой гнев и попрощаться со своим другом так, как он того заслуживает. Мне повезло, что никто из его родных еще не видел его, и я не могу допустить, чтобы они нашли его таким. Двое работников лежат без сознания в подсобке; к счастью, Женевьева их не убила, но проснутся они с ужасной головной болью.

— Эй, приятель, я сейчас приведу тебя в порядок, — надломленно шепчу я и принимаюсь за дело.

Я заворачиваю тело Тома в попавшиеся под руку скатерти. Затем накрываю его мусорным пакетом. Все это кажется неправильным, и меня снова накрывает ярость оттого, что мне вообще приходится это делать. Потом я принимаюсь отмывать кровь — настолько тщательно, насколько могу, — и выбрасываю все, что уже невозможно оставить.

Под покровом ночи я отвожу тело Тома в похоронное бюро и внушаю работникам завтра позвонить его семье: сообщить, что произошел трагический несчастный случай и из-за полученных повреждений тело нельзя будет увидеть. Подозрительно?

Да, но они заслуживают достойного прощания. Никто не должен видеть близкого человека в таком состоянии. Я привык к подобному кровавому месиву, но даже меня выворачивает от этого зрелища. Мысль о том, как страшно ему, должно быть, было в последние минуты, снова наполняет меня яростью.

Напоследок я внушаю им присылать все счета мне.

Когда я убеждаюсь, что обо всем позаботился и меня никто не запомнит, я покидаю похоронное бюро и возвращаюсь в ресторан. Осматриваю все, что сделал, проверяя, не выбивается ли что-нибудь из общей картины. Взгляд цепляется за нашу шахматную доску, и я сглатываю, глядя на фигуры, которыми мы больше никогда не сыграем друг против друга. Больше никаких шуток. Никаких перепалок. И никакого Тома.

Я прищуриваюсь, осознав, что одной фигуры не хватает. Странно.

Я всегда знал, что однажды Том умрет, а я останусь жить дальше. Но я никогда не думал, что это случится вот так.

Что-то внутри меня рушится, и я на мгновение вижу в себе человека, которого, как мне казалось, давно потерял.

Глава сорок шестая

Я снова сижу с закрытыми глазами в сыром углу своей камеры, пытаясь угадать, сколько времени прошло с тех пор, как я здесь оказалась. Без должного количества еды, воды и нормального отдыха я слабею. Время от времени, я просыпаюсь и обнаруживаю кусочки черствого хлеба и крошечную миску с водой, но этого едва ли хватает.

Вален сидит на своем обычном месте, окутанный тьмой. Я до сих пор не могу понять, что у него на уме, и его односложные ответы совсем не упрощают мне задачу, но мне все равно его жаль.

Мы пытались продумать план и всевозможные сценарии побега, но я вижу, что он боится надеяться на успех. Сколько раз он уже пытался выбраться — и все безрезультатно? Я подкармливаю его, и, кажется, он становится сильнее: цвет кожи потеплел, а на щеках проступил слабый румянец.

Внезапно по коридору разносится знакомый звук захлопывающейся двери, и я понимаю, что тот, кто идет в нашу сторону, явно настроен враждебно. Раздаются агрессивные шаги, по которым я почти сразу догадываюсь, кому они принадлежат.

— Соскучилась по мне? — Женевьева опускается на корточки перед моей камерой и швыряет внутрь какой-то предмет. Он отскакивает от пола и катится прямо к моим ногам.

Я протягиваю руку, нащупываю его в полумраке и поднимаю, чтобы рассмотреть. Женевьева наблюдает за мной с садистским блеском в глазах, который резко контрастирует с ее вампирской красотой.

— Шахматная фигура? — Я ощупываю изгибы и резьбу ферзя.

Она ухмыляется, и в ее глазах вспыхивает опасный огонек.

— Я предупреждала Завьера, что будет, если он не станет меня слушать, но он все равно действовал по-своему. — Она пожимает плечами, словно наш разговор — это сущий пустяк. — Может, теперь он отнесется ко мне серьезно.

Я сжимаю в руке шахматную фигуру и сосредоточенно прищуриваюсь.

Шахматы? Завьер?

Том!

Боже мой, Том!

— Боже мой, — я понимаю, к чему она клонит. — Что ты наделала?

Она обиженно поджимает губы и с издевательским видом прищелкивает языком, словно пытаясь меня утешить, хотя я-то знаю, что это крайне далеко от истины.