Она поворачивается и уходит. Я следую за ее движением, сам того не желая. Из дверей паба, вниз по улице. И вот он.

Беллини. Жду перед отелем, прислонившись к каменной стене, как человек, который знает, что хорошо выглядит в свете уличных фонарей.

В тот момент, когда она подходит к нему, что-то во мне обрывается.

Я со стуком опрокидываю свое пиво и оставляю Лукаса на середине тоста. Стакан не разбивается, но сотрясает стол. Мне все равно.

Лукас понижает голос, капитан - спокоен. "Приятель, прибереги глупости на потом, когда будут запланированы мои публикации в социальных сетях".

Я опустошаю стакан одним большим глотком, скорее чувствуя поднятые брови, чем видя их.

Значит, она хотела, чтобы мы хорошо себя вели?

Даже когда она этого не делает?

Что ж, посмотрим на это.

Три часа спустя я прихожу в себя в вестибюле.

Я пережил собеседование без рвоты.

Лукас был достаточно трезв, чтобы толкнуть меня локтем, когда я чуть не выругался в прямом эфире.

Съемочная группа была в восторге. Я полагаю, что мои невнятные остроты разойдутся по всем социальным сетям и превратятся в мемы, которые будут развлекать неделями.

Как тебе такое выражение "Слишком лощеная и совершенная", мисс пиар-волшебница?

Но сейчас свет выключен. Шум в студии стих. И я снова один.

В полутемном вестибюле отеля тепло, но это меня не трогает. Часы над камином тикают слишком громко. Огонь потрескивает, словно насмехаясь надо мной. Я слишком неподвижно сижу в кожаном кресле, чай в моей руке остывает. Стул скрипит при каждом моем перемещении. У меня болит шея.

Я говорю себе, что просто расслабляюсь. Просто кайфую после гонки. Просто даю разрядиться ощущениям перед сном. Чтобы ускорить мое выздоровление.

Но я обманываю себя. Я жду.

Мы вернулись из студии после десяти. Мальчики похлопали меня по спине. Лукас протянул мне воду. Никто ничего не сказал о ней. Но они знали, когда оставили меня в вестибюле.

А я продолжаю ждать здесь.

Половина одиннадцатого.

Одиннадцать.

Я представляю их в каком-нибудь ресторане при свечах, вино поблескивает в ее бокале. Он проводит пальцами по ее запястью. Этот ее тихий смех, когда она не пытается произвести ни на кого впечатление. Ее пальто соскальзывает с плеч, когда они поднимаются в его комнату.

Я представляю их в его постели.

Его губы на ее шее, пальцы в волосах, изгиб позвоночника. У нее перехватило дыхание.

Звуки, которые она издавала вместе со мной.

Каждая секунда после полуночи углубляет этот образ. По-прежнему нет сообщения. Никакого стука. В замке нет гребаного ключа.

Я хочу верить, что она видела его насквозь. Видела ловкие движения, легкое, доведенное до совершенства обаяние. Я хочу верить, что она ушла.

Но уже поздно.

И эта надежда тает.

Я закрываю глаза.

Я вижу только ее. Его простыни. Его руки.

Этот взгляд, который она бросила на меня — как будто я был притяжением, огнем и домом —все превратилось во что-то, что больше не мое.

Мои руки сжаты в кулаки. Моя челюсть сжата так сильно, что болят зубы. Все мое тело ощущается как сгорающий дотла предохранитель.

Я встаю.

Иди в мою комнату.

И постарайся не думать о единственной вещи, о которой я могу думать:

Маттео Беллини трахает мою женщину.

***

Katharina

Katharina

Ресторан, конечно, идеален. Деревянные балки в деревенском стиле, теплый свет свечей, старые лыжные плакаты в рамах между полками с пыльными бутылками. Пахнет шалфеем, маслом и дорогими намерениями.

Маттео сидит напротив меня; темный свитер, воротник расстегнут ровно настолько, чтобы казаться небрежным, ухмыляется.

Мы разговариваем. Вернее, он разговаривает.

О спуске с горы в то утро. Как хорошо держался снег на Миншканте, как его линия на Кернер-С была почти идеальной. Он имитирует разделку руками, вилка болтается между двумя пальцами. Я киваю. Улыбаюсь. Пригубите моего вина.

Я смеюсь в нужные моменты. Говорю правильные вещи. Даже бросьте остроумное замечание по поводу турнирной таблицы.

Но на самом деле меня здесь нет.

Какая-то часть меня наблюдает за нами сверху; два прекрасных человека за прекрасным ужином, такие люди фотографируют для спонсорских роликов. Его глаза сияют. Его руки выразительны в типично итальянской манере. Его обаяние неподдельно. Отполирован, как его трофеи. И полый в каком-то смысле, который я не могу точно назвать.

Когда он наливает мне еще вина, его пальцы слегка касаются моих. Намеренно.

Я ищу дрожь, которая должна была пробежать по моему позвоночнику.

Жар между моих ног, который Томас смог вызвать в тот момент, когда наши руки оказались достаточно близко, едва касаясь.

Я улыбаюсь, чувствуя себя немного виноватой, когда понимаю, что ничего не чувствую.