Приглашаю вас в мою прекрасную историю "ИЗМЕНА МЕСТЬ БЛОНДИНКИ”

- Катерина, брось биту! Не делай этого-го-о…

Крик мужа тонет в визге сигнализации ренджа.

Из окна ванной второго этажа раздается отборный русский мат.

- Ты тронулась умом! - орёт муж. - Прекрати крушить машину.

Показываю Петьке средний палец.

- Ну, зараза, ты у меня ещё поплачешь, - грозит кулаком голый муж.

- А вот это видал, - сгибаю руку в локте и поверх кладу биту. - Блондинки не плачут! Они мстят!

- Катюша, давай поговорим, как взрослые люди…

- Петюня, как взрослые люди мы встретимся в суде, - говоря, кидаю спичку на дорожку разлитого бензина рядом с мерседесом любовницы мужа.

Пока огненная змейка бежит к её авто, я выхожу из двора моего бывшего семейного гнездышка.

Сажусь в свой поршак и с мыслью: “В 45-ть жизнь только начинается!” - врубаю Рамштайн и вжимаю педаль газа в полик.

От автора: Топите за МЕСТЬ ИЗМЕННИКАМ?! Тогда вам сюда! Моя героиня отомстит за всех обиженных, преданных, обманутых, облопошенных! Её мстя будет продуманной. Мстить моя героиня будет легко и весело! В конце всех ждёт ВИШЕНКА на торте мести. Но… Об этом узнает лишь тот, кто дойдёт до финала!

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ

Глава 4

Глава 4

После душного, пропитанного чужими страданиями пространства воздух на улице кажется мне особенно свежим и сладким.

Делаю глубокий вдох, словно пытаясь очистить легкие от токсичных историй Юли.

Мне нужно пройтись, переварить ту деструктивную лавину отчаяния и негатива, что обрушила на меня подруга.

Ее история кажется мне такой чужой, такой грязной и пошлой, словно я посмотрела плохую и дешевую трагикомедию.

“Фукая” вновь, как защитную мантру, повторяю про себя, ощущая почти физическое облегчение: “Слава Богу, что Миша старше меня на двадцать лет. И ему уже явно не до молоденьких и прытких”. Эти слова – мой щит, мое неприступное убежище, моя цитадель, стены которой никогда не падут.

Зная, что Миша на своей “важной встрече” где-то здесь недалеко, решаю, что домой доеду с ним, и отпускаю водителя.

Погоды и правда стоят шикарные. Золотистый свет фонарей окрашивает фасады старинных особняков в теплые, медовые тона.

Я медленно углубляюсь в тихие переулки исторического центра.

Дышу полной грудью, стараясь унять легкую дрожь, оставшуюся после Юлиной истерики. Прохожу мимо того самого купеческого особняка, который долгие годы стоял в лесах, похожий на спящего великана.

Оцениваю на сто из ста работу реставраторов. Они молодцы, здание просто сияет, обретя вторую жизнь. Его резные наличники и кованые балконы выглядят гордо и величественно.

И вот мой взгляд цепляется за вывеску – стильную, лаконичную, из темного мореного дуба с изящной золотой вязью: “Обед гондольера”.

“У кого-то отличное чувство юмора, – мелькает у меня ни к чему не обязывающая мысль. – Необычное название. Навевает воспоминания о Венеции. Мы в этом прекрасном месте были ни раз. И должны снова поехать на Венецианский карнавал”.

Делаю шаг, другой, намереваясь пройти мимо. И вдруг замечаю то, от чего у меня перехватывает дыхание.

В большом панорамном окне, прямо за стеклом, на котором изящной вязью выведено меню. Сначала я вижу лишь знакомый профиль.

Узнаю его мгновенно, по тысяче незначительных, дорогих сердцу примет: знакомый властный изгиб бровей, та самая линия щеки, седая прядь у виска, которую он всегда с легкой брюзгливостью поправляет.

Это Миша. Мой Миша…

И тут мое сердце, которое всего секунду назад билось ровно и спокойно, замирает, словно наткнулось на невидимую стену, а потом обрушивается в бездонную, ледяную пропасть.

Напротив моего мужа сидит – молодая девица. Как наша дочь. Лет двадцати, не больше.

Миша что-то говорит. Она заливисто смеется, трясет головой, откидывая назад длинные волосы цвета спелой пшеницы. Но…

Я почти не вижу ее лица. Потому что мой взгляд прикован к его большим ладоням с красивыми пальцами.

Его правая рука лежит на столе, рядом с бокалом. И в этой руке, с той нежностью, которую я считала священной и принадлежащей только мне, он держит ее ладонь.

Его большой палец медленно, с почти ритуальной любовью, проводит по ее костяшкам, скользит по тонкой, бледной коже.

А потом он подносит ее тонкие, изящные пальчики к своим губам. И целует. Каждый. По отдельности. Так, как утром нежно целовал мои, нашептывая, что они похожи на лепестки пиона, и что он готов целовать их вечность.

Время расщепляется и останавливается.

Звуки города – приглушенный гул машин, далекий смех, обрывки чужих разговоров – исчезают, будто кто-то выдернул штепсель из розетки, питающей весь мир.

Я стою, словно вросла в холодный асфальт, и чувствую, как реальность буквально распадается на пиксели, трещит и рассыпается, как битое стекло.