Я пообещал Катарине, что привезу ее дочь домой.

И я подвел ее.

Я полз за той машиной, полз, чтобы попытаться добраться до Алессии, даже после того, как между нами протянулись мили. И когда Джио подлатал меня, я ждал только, пока мои внутренности не перестанут быть на грани того, чтобы вывалится, лишь бы прийти сюда. Ворваться сюда с улыбкой на губах, как будто Маттео не бросал меня умирать на обочине дороги. Как будто все это было развлекательной игрой.

Лучиано Морелли, плейбой. Здесь, чтобы хорошо провести время, но ненадолго.

В течение трех месяцев я разрывал свою душу на куски почти каждую гребаную ночь только для того, чтобы наблюдать, как взгляд Маттео медленно меняется с подозрительного на забавляющийся моими выходками.

Мужчина-шлюха, из-за которого здесь дерутся все девушки.

Он понятия не имеет, что это потому, что я их кормлю, слушаю и даю им поспать, вместо того чтобы бить и трахать, как Маттео и его друзья.

И теперь… У меня наконец появился шанс на искупление.

— Как? Как ты сможешь ее вытащить? — Она хватает меня, в ее глазах тревога.

Я пробегаюсь по вопросам, которые приберегал для этого момента. — Кто о ней заботится?

Она одаривает меня самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел. — Я. С ней все в порядке, Люк. Я клянусь в этом. Он не прикасался к ней. На самом деле ему вообще нет до нее дела.

Столько боли на ее лице. Как будто, возможно, Алессия — единственное хорошее, что у нее есть.

Мы занимаем свои места в изножье кровати, наш шепот почти беззвучен, когда мы обсуждаем лучший способ вытащить ее.

Маттео не позволит мне просто уйти с Алессией на руках. Солдаты наблюдают за лестницей, за входом. Три месяца, только чтобы подняться наверх.

Эми перебирает обрывки хлопчатобумажной нити на кровати. — Там есть туннель. Мы с Кэт играли в нем, когда были маленькими. Он ведет из главной спальни на кухню. Сомневаюсь, что Маттео даже знает, что он там есть.

Я обдумываю это. — Это могло бы сработать. Обслуживающий персонал?

Она качает головой. — Большинство из них ушли. Мертвы или сбежали. Только Фернандес и несколько горничных все еще здесь. Фернандес, я думаю, может быть предан Кэт. Он тот, кто организует то, что мне нужно для Алессии.

Так много незавершенных дел. Так много всего, что может пойти не так.

— Его день рождения. — Эми продолжает перебирать нитки, пока постельное белье не начинает расползаться под ее дрожащими пальцами. — Он будет слишком пьян, чтобы заметить. Ты сможешь забрать ее, если доберешься до кухни. Я принесу ее к тебе. У них есть собственный выход, но тебе нужно убедиться, что путь свободен.

Через неделю, начиная с сегодняшнего дня. Одна неделя, пока я не смогу привезти ее домой.

Эми замирает, когда я беру ее за руку. Я наклоняю голову, чтобы убедиться, что она может видеть мое лицо. — Ты уйдешь с нами.

Тень пробежала по ее лицу. — Кэт не захочет меня видеть. Мой отец предал Джозефа. Предал Cosa Nostra.

И Катарина убила его за это. Я вглядываюсь в ее лицо в поисках любого признака того, что она жаждет мести, что она использует этот разговор, чтобы заставить нас всех заплатить. Но она встречает мой пристальный взгляд, вздернув подбородок.

— Я не виню ее за это, — тихо говорит она. — Скажи ей это. Мой отец… сначала он продал меня Джозефу, как мясо на рынке. Затем он проделал то же самое с Маттео. Этот мир стал лучше без него.

— Ты сможешь сказать ей это сама. Она не будет винить тебя за действия твоего отца. Мы забираем тебя отсюда, Эми.

Ее глаза мерцают, и она отводит взгляд. — Посмотрим. Алессия — приоритет. Если она сможет выбраться — этого будет достаточно.

Когда мы заканчиваем планирование, она вздрагивает, когда я откидываю одеяло. В воздухе витает намек на страх. — Что ты делаешь?

Я отступаю, жестикулируя. — Они ожидают, что мы задержимся еще ненадолго. Тебе лучше поспать, пока есть возможность. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

Ни одна из здешних девушек не высыпается как следует. Всех их вытаскивали из постелей в любое время дня и ночи по прихоти Маттео.

Она медленно шевелится, заползая под одеяло. Я натягиваю на нее одеяло, прежде чем подойти поближе к двери. — Я буду дежурить и разбужу тебя, когда придет время уходить.

Она ничего не говорит, сворачиваясь калачиком.

Когда её дыхание становится глубоким, но беспокойным, когда она мечется во сне, я использую это время, чтобы взъерошить одежду, волосы. Прикусываю нижнюю губу, пока та не припухает. Разыгрываю будто мы действительно провели несколько часов, катаясь в этой постели.

А потом позволяю мыслям прорваться. Горло сдавливает, когда я опускаю взгляд на пальцы. Половины ногтей всё ещё нет.

Безвозвратно. Как и меня.

День 94 – Данте

Мои пальцы скользят по гладкой пленке фотографии в моем кармане. Что-то осязаемое, за неимением ничего другого, за что можно было бы ухватиться.