Сальваторе хватает меня за запястье, притягивая ближе к себе. — Считай это мерой безопасности. Я не хочу никаких инцидентов сегодня вечером.

Мой желудок переворачивается при виде шприца-ручки в его руке. — Что это? — спрашиваю я.

Я ударяюсь спиной о борт машины, когда он следует за мной, поднимая шприц. — Ничего постоянного. Час или около того, и ты придешь в норму.

Приду в норму. Мое дыхание учащается. — Убери это от меня.

Он едва слышно хрюкает, когда я поднимаю ноги. Я бросаю отчаянный взгляд на Стефано, когда мои гребаные нелепые балетки соскальзывают с груди Сальваторе, как вода.

Шприц вонзается в мое предплечье, резкий укол прямо в мышцу, когда он прижимает меня к стене. — Ну вот. Столько шума, Катарина. Возможно, тебе даже понравится.

Я смотрю на маленькую фиолетовую отметину с растущим ужасом. — Скажи мне, что это было.

— Кетамин. — Голос Стефано хриплый. — Это кетамин.

Кет.

— Также называется «кошачьим валиумом». — Сальваторе убирает шприц, лукаво улыбаясь. — Как будто это было создано для тебя.

Мой взгляд по-прежнему прикован к этой фиолетовой отметине.

Даже когда у меня начинает кружиться голова.

Я не вспомню.

У меня начинают дрожать руки.

Я не запомню эту встречу.

Не запомню, что видела их.

Все эти недели ожидания и...

И эта тьма в моих венах превращается в грязь, затуманивая зрение. Кетамин затягивает меня в свою пасть, пока не остается ничего.

День 42 – Доменико

Маттео откидывается на спинку кресла, широко разводя руки, и на его лице расплывается насмешливая ухмылка. — Ну, разве это не прелесть.

Я дергаю головой в подобии кивка, когда он лукаво смотрит на меня. Комната вокруг нас пуста, ожидая, когда новые капо Cosa Nostra войдут в двери.

Маттео поднимает свой бокал, со вздохом взбалтывая в нем янтарную жидкость.

— Да ладно тебе, Росси. Хотя бы улыбнись. Возможно, ты даже увидишь мою прекрасную cugina сегодня вечером, если тебе повезет. Я слышал, супружеская жизнь идет ей на пользу.

Мои мышцы напрягаются. У меня подергивается челюсть.

Катарина.

— Просто помни, — продолжает он низким и жестоким голосом. Победоносным. — Любые синяки, которые ты увидишь, не наша вина.

Не их вина.

Моя.

Мое наказание на ее коже.

Стань сторожевым псом Маттео, совершай насилие, которого он потребует, или Катарина заплатит за это.

Я дважды отказывался.

Мне хватило двух раз, чтобы понять, что они не шутили. Фотографии были достаточным доказательством.

Я опускаю взгляд, как будто могу увидеть кровь под ногтями, которую я соскребал перед нашим уходом. Кровь невинных людей, их единственное преступление — вывести из себя человека, сидящего рядом со мной.

Я сбился с пути, Кэт.

И я ненавижу себя за то, что надеялся, хотя бы на мгновение, что ее здесь не будет. Что ее не будет здесь, чтобы увидеть, как низко я пал.

У меня болит сердце. Прости меня, Беа.

Ей было бы так стыдно.

Не могу ничего сделать. Я посвятил свою жизнь защите Катарины Корво, тому, чтобы быть рядом с ней, только для того, чтобы стать еще одним гребаным инструментом, которым можно причинять ей боль. Мои руки связаны, связаны с человеком, который сделал это с нами, с ней. И в глазах у меня белеет, когда знакомая агония разрывает мне горло, перекрывая дыхательные пути.

Бесполезный. Я бесполезен.

Лучиано, с другой стороны… я скриплю зубами, когда он неторопливо входит в дверь. Он насмешливо кланяется Маттео, его охранник за плечом, когда они направляются к месту.

Ни единым движением глаз он не выдал, что именно на этом месте умер его отец. Убит, его горло было перерезано тем же человеком, с которым он сейчас обменивается беззаботной шуткой, его низкий смех наполняет комнату.

Люк вообще не удосуживается взглянуть на меня, выбивая пальцами веселый ритм по столу.

Я пристально смотрю на него. Пытаясь найти хоть какой-нибудь след человека, которого, как мне казалось, я знал.

Интересно, всегда ли он был таким, и мы упустили это.

Может быть, ему нравилась идея власти. О том, что Кэт была в его постели, а мы все — союзники, только для того, чтобы ополчиться на нас в тот момент, когда поменялись ролями.

Я отворачиваюсь, когда входит Джио. Рядом с ним мужчина, которого я смутно узнаю, — Джонно. Он не улыбается, садясь в свое кресло, но Маттео только невозмутимо фыркает.

Джио смотрит на меня, коротко кивая. Его глаза останавливаются на синяках, покрывающих мою обнаженную кожу, синяках, которые, кажется, никогда не проходят, пока не появятся новые. Свидетельства ночей, проведенных в боях на рингах под командованием Маттео, встречаясь лицом к лицу с мужчиной за мужчиной до неизбежного момента, когда мое тело не выдерживает.

Все для его гребаного развлечения.