Намек на боль из-за брата, которого он любил и потерял. Я киваю. — Я сказал ему… прямо перед этим.

Боли здесь более чем достаточно, чтобы ходить вокруг да около.

Рокко поворачивает голову между нами, разинув рот от шока. — Я... что? У тебя есть дочь?

Я сижу больше часа. И я говорю. И двое моих самых близких людей внимательно слушают, молчаливые и бдительные, если не считать нескольких вопросов, которые они мне задают.

И когда я заканчиваю, Вито наклоняется вперед. Он просматривает чертеж, поджимая губы.

— Теперь ты понимаешь. — Эти тихие слова не вопрос. Он кивает мне.

Рокко хмурится, наклоняясь вперед, чтобы тоже посмотреть. — Но я не понимаю. Зачем нам преследовать Азанте, если Алессия у Маттео? Не то чтобы я не понимал, amico, но, безусловно, она должна быть в приоритете.

Мое горло сжимается от этого напоминания. — Маттео и близко не подпускает меня к дому.

Я пытался. Несколько раз в те первые дни, в отчаянии, только для того, чтобы мне отказали. А потом поступил приказ вообще уехать и вернуться домой, в Вегас.

Подчиняйся, или они обе столкнутся с последствиями.

И вот я здесь. Работаю в тени, оперирую обрывками информации, пытаясь составить план действий.

Побег, нападение: чтобы мы были готовы к тому моменту, когда сможем ее вытащить.

Рокко шевелится. — Мы?

Я смотрю на него с намеком на раздражение. — Да, мы. Вот почему я отправляю тебя обратно в кампус, amico.

Он не утруждает себя тем, чтобы скрыть разочарование, мелькающее на его лице. — Данте...

— Пожалуйста, — тихо говорю я. Обращаясь к нему. Не как к своему непосредственному подчиненному, а как к другу. — Ты знаешь, что сейчас поставлено на карту, Рокко. Ты знаешь, что Джио пытается сделать, и почему. Мне нужно, чтобы ты поработал с ним.

Создать армию, силу, достаточно большую, чтобы сражаться с сотнями людей, которыми командует Сальваторе Азанте.

— Лицемерный ублюдок, — бормочет Рокко. Но он вздыхает. — За дерьмо, которое я делаю для тебя. Тебе бы лучше сделать меня крестным отцом, когда ты вернешь ее, Данте.

Мое сердце сжимается от этой шутки. Юмор Рокко улетучивается при виде выражения моего лица. — Я поеду сегодня вечером. И… я буду работать с Фаско. Со всеми ними. По крайней мере, попытаюсь.

Он крепко сжимает мое плечо, прежде чем уйти, кивнув на прощание Вито.

— Тебе следовало сказать нам раньше, — тихо говорит Вито, когда дверь закрывается. — Какой груз ты взвалил на свои плечи, nipote.

Комната расплывается. — Дело не только во мне.

И все же одиночество угрожает задушить меня. Ночь за ночью планирования, использования возможностей в последнюю минуту, осторожных моментов для завуалированных разговоров по одноразовым телефонам.

За нами наблюдают. За всеми нами.

Все это чертово время.

И я устал. Очень, очень устал.

— Тридцать дней, — бормочу я. — Это целая жизнь, Вито.

Тридцать дней взросления моей дочери, вдобавок ко времени, которое я уже пропустил.

Тридцать дней моя tentazione одна на вражеской территории.

С Азанте...

И знание и его отсутствие грозят свести меня с ума.

— Итак, — наконец произносит Вито в тишине. — Значит, они союзники.

Он задумчиво смотрит на чертежи, когда я перевожу взгляд на него. — Кто?

Вито бросает на меня недоверчивый взгляд. — Джио Фаско? Лучиано Морелли? Могущественный союз, Данте.

Он не упоминает Доменико.

Но знакомая ярость разливается по моим венам при упоминании Люка. — Я не вступаю в союз с предателями, Вито. Если бы я это делал, то долго бы не протянул.

Я ненавижу его. Ненавижу его за то, что он сделал.

Той ночью он отвез Кэт прямо к ним. Показал свое истинное лицо, как змея в траве.

Доставил ее, как будто она была гребаной посылкой. Он позволил ей принести себя в жертву Сальваторе Азанте в глупой, ошибочной попытке вернуть Алессию.

Как будто они когда-нибудь выдали бы ее, как будто Сальваторе или Маттео когда-либо придерживались кодекса чести, который больше не имеет ничего общего с Cosa Nostra.

Будь Кэт в здравом уме, она бы это поняла. Как и ему следовало бы. Он должен был защитить ее. Вместо этого он подвел ее, и мы все расплачиваемся за это.

Больше всего — Кэт.

Лучиано преподнес ее к ногам Сальваторе Азанте, и в качестве награды, истекал кровью от клинка Маттео, на дороге.

Хорошо.

Пусть он горит в аду.

День 36 – Джио

— Джио.

Я вскакиваю, хватаясь за пистолет.

Женщина, стоящая рядом со мной, отшвыривает мою руку и протягивает мне кофе. — Идиот.

В полудреме, я моргаю, уставившись на чашку с кофе в своей руке. Лорена Морелли шаркающей походкой проходит в переднюю часть комнаты, устраиваясь в кресле. Она шмыгает носом. — Ты слишком долго спал.